Отрицательно покачала головой.

— Я не в состоянии думать об этом сейчас.

— Посмотрим, как ты будешь себя чувствовать через пару дней. Если не лучше — подпишешь несколько документов, и я займусь всем сам. Я хочу помочь, Мара, — он сжал мою руку и ждал, пока я подниму на него глаза. — Я не знаю, как облегчить твою боль. Но позволь мне позаботиться хотя бы об этих делах.

Глубоко вздохнула и кивнула.

— Хорошо. Спасибо.

Дорога до моей квартиры заняла совсем немного времени. Так как все лимузины выехали с кладбища одновременно, у меня не было ни минуты покоя по прибытии. Родители Андрея, его тетя и дядя уже ждали у подъезда, как и машина с едой, которую заказала его мать.

Следующие два часа прошли в непрерывном потоке лиц. Одно формальное соболезнование сменяло другое, и каждый раз, когда кто-то говорил, как им жаль моей утраты, мне хотелось закричать, что жалеть нужно семью Соловьёвых, а не меня. К счастью, вино удерживало меня от этого. Но когда мать Андрея начала рассказывать, как её сын работал волонтёром в столовой во время учёбы в университете, я была благодарна звонку в дверь — мой лимит терпения был исчерпан.

Я открыла дверь и увидела двух мужчин, чьи лица показались знакомыми, но я не могла вспомнить, где их видела. Сегодня это случалось часто — особенно с обслуживающим персоналом команды, которых я плохо знала, а многие пришли выразить соболезнования.

— Доктор Макарова?

— Да?

Высокий мужчин указал на себя:

— Я следователь Михаил Гребенщиков, — он кивнул в сторону напарника. — А это следователь Вадим Сыромятников. Мы встречались в больнице… в ту ночь.

О Боже. Как я могла их не узнать? Эти люди были рядом в самый страшный момент моей жизни.

— Ах да, конечно. Здравствуйте. Спасибо, что пришли, — я сделала жест рукой в сторону квартиры. — Может… зайдёте? У нас много еды.

Михаил заглянул за моё плечо в переполненную квартиру и отрицательно покачал головой.

— Спасибо, нет. Нам жаль беспокоить вас, когда у вас полон дом, но есть несколько срочных вопросов, — он кивнул в сторону жилплощадки. — Может, выйдете поговорить с нами минутку? Это конфиденциально. Мы ненадолго.

Нерешительно кивнула:

— Эмм… конечно, — шагнула в коридор, прикрыв за собой дверь.

Скрестив руки на груди, спросила:

— Чем я могу вам помочь?

Следователь достал из внутреннего кармана пиджака небольшой блокнот и ручку.

— Нас интересуют подробности травмы Андрея. Той, что он получил на льду несколько месяцев назад.

— Хорошо…

— Это произошло первого февраля, верно?

— Да.

— И как проходило его восстановление?

— Медленно, но в пределах нормы. Андрей начал физиотерапию примерно за три недели до… — меня будто ударили под дых, и сделала паузу. — До аварии.

— А до физиотерапии? Он посещал доктора в клинике по поводу обезболивающих, верно?

Я несколько раз моргнула. Михаил сказал, что у него есть вопросы, но зачем он их задает, если уже знает ответы? Это застало меня врасплох и вызвало тревожное ощущение.

— Да, он посещал клинику около четырёх недель после операции.

— Ваш супруг употреблял алкоголь в ночь аварии? Я имею в виду, когда был с Вами?

Покачала головой.

— Он ничего не пил перед тем, как уйти.

— И в тот вечер у вас была какая-то ссора?

Я нахмурилась.

— Откуда Вы это знаете?

— Вы упомянули об этом в больнице, в ночь происшествия.

— Ах да… — я напряжённо улыбнулась. — Простите, последние несколько дней совсем в тумане.

— Это понятно, — кивнул он. — Могу я спросить, о чём был спор?

Мои глаза наполнились слезами, когда я вспомнила ту пустяковую причину, которая запустила цепь событий, разрушивших столько жизней.

— Мусор. Я устроила ему сцену, потому что, вернувшись с работы, увидела переполненное мусорное ведро на кухне.

Он снова кивнул.

— Возвращаясь к клинике… Доктор выписывал вашему мужу обезболивающие, верно?

— Да. Оксикодон.

— И когда доктор перестал выписывать рецепты?

— Не помню точную дату. Но последнюю упаковку Андрей получил за день до начала физиотерапии.

Михаил указал на меня ручкой.

— И именно тогда Вы начали выписывать рецепты своему мужу? После того, как доктор перестал это делать?

Моё сердце пропустило удар.

— Что? Я не выписывала Андрею никаких рецептов.

— Вы не выписывали господину Мацкевичу рецепты на оксикодон?

— Конечно, нет! — моё горло сжалось так, что я еле выдавила слова. — Никогда.

Следователи переглянулись.

— Возможно, в информации, которую нам предоставили, есть ошибка, — впервые заговорил следователь Сыромятников.

Я переводила взгляд с одного мужчины на другого, пытаясь осознать происходящее.

— Так и должно быть.

Михаил закрыл свой блокнот.

— Мы разберёмся. Спасибо, что уделили время, доктор Макарова. Ещё раз приносим извинения за то, что отвлекли Вас от Вашей компании.

Вернувшись в квартиру, я направилась прямиком в наш домашний кабинет. Хотя мы с Андреем делили его, он редко им пользовался — разве что для редких звонков своему агенту. Моё сердце бешено колотилось, когда я опустилась в кресло и уставилась на ящик, где хранились запасные рецептурные бланки. Дома должен был остаться всего один — второй я взяла в офис, чтобы выписать рецепт Меркулову, когда они закончились там. Часть меня не хотела открывать ящик. Не хотела знать правду. Хотя в глубине души я уже всё понимала, так ведь?

Зажмурившись, я потянулась к ручке.

Что там говорил сегодня священник?

«Ибо Господь милосерден и праведен; Бог наш есть милость».

Пожалуйста, Боже, мне не помешала бы сейчас крупица этой милости. Пусть он будет там. Дай мне эту одну маленькую надежду.

Я глубоко вдохнула и открыла ящик.

Моё бешено стучащее сердце резко замерло.

Пусто.

Глава 12

Сейчас

Всё не так.

Переставляю горшки с суккулентами на подоконнике, поднимаю жалюзи, чтобы впустить солнечный свет. Поворачиваюсь — и вижу тебя . Ты сидишь на моём столе — том самом массивном тяжёлом столе из ореха, который ты помог мне затащить сюда.

Образ так ярок, что не может быть игрой воображения. Ты улыбаешься мне — всё твоё: улыбка, прищуренные глаза, шрам на брови от того случая с шайбой…

Я моргаю — и тебя нет.

Просто исчез.

Трясу головой и снова принимаюсь за уборку. Каблуки отстукивают по полу. Хватаю очередную фоторамку — в растущую стопку вещей, от которых надо избавиться. Дышу часто, прерывисто.

Осталось семь минут до приёма. Первого за год.

Скоро незнакомая женщина сядет на бирюзовый диван и начнёт исповедь. Страшно. Но когда я снова начну работать — всё встанет на свои места.

Так должно быть.

Наконец-то я стёрла все признаки твоего присутствия — за исключением самого стола.

Четыре минуты.

Задвигаю коробку в угол, за диван, который чудом пережил моё отсутствие. Максим, мой временный заместитель, сумел сохранить его в живых.

В отличие от моей практики.

Нет, моя практика не мертва, просто… увядает. Выдыхаю, когда наружная дверь скрипит и захлопывается. Приглушённый голос Софы, моей ассистентки, приветствует пациентку — к счастью, одну из тех, кого я лечу годами. Из первых. Из тех немногих, кто остался со мной.

Опускаюсь в кресло за столом. Большинство оставшихся пациентов, наверное, даже не знают, что случилось. Мне удалось избежать публичности — моё лицо не мелькало в газетах и новостях. Я скрывала его, входя и выходя из квартиры, появляясь на поминках. Помогло и то, что фотографии известных хоккеистов с похорон явно стоили дороже, чем снимки незнакомой женщины, прикрывающей лицо. Моё имя упоминалось в статьях, но не то, под которым меня знают пациенты. Я всегда работала под девичьей фамилией — тебе это не нравилось, но теперь я благодарна себе за это. Это стало моей страховкой.