Хранилищем руководил Анатолий Михайлович Кучумов, он же и привёз всё это из эвакуации. О Кучумове будет особый разговор.

Мебелью, фарфором и вообще всем прикладным искусством занималась с нами Зеленова.

Но вернёмся к Громовой. Наталья Ивановна занималась с нами парком. И кроме его истории, она знала столько о лесном хозяйстве и садоводстве, что главный лесник, до войны окончивший Лесную Академию, часто с ней советовался. Нам пятерым она выдала невесть откуда взятые старые велосипеды и поехала с нами по экскурсионному маршруту, то и дело останавливаясь, чтобы что-нибудь рассказать или проверить, как усвоен прошлый урок.

Вторая дама, тоже старший научный сотрудник, была хранителем парка. Звали её Ксения Ивановна Куровская и была она повыше средних лет. Кто-то, пару лет спустя, кажется Миша Герман, прозвал её «Зав. дубами». Куровская числилась парторгом и Зеленова говорила мне потом о ней так: «Ксения меня подневольную давит, чтобы я с райкомом не поругалась, ведь кроме меня и двух лесников, все прочие беспартийные. Она научила меня нехитрой штуке, как вообще интеллигенция с партией должна работать – поддакивать с важным видом, только как можно многословнее, ну, а как до дела доходит, тут уж поступать по-своему, только не попадаться».

Эта максима стала для нас «не догмой, а руководством к действию» ^[50].

Четвертая дама из научных сотрудников единственная не была Ивановной – ее звали Маргарита Васильевна Дергачева, и занимала она должность методиста экскурсионной работы. Она занималась с нами живописью, скульптурой и, главное, «общим веденьем экскурсий», причем была невероятна строга: того, кто невыразительно молотил наизусть заученный текст, она терпела недолго. Она «отправила подальше» двух девочек и одного парня, несмотря на то, что они были историками искусств с университетскими дипломами.

Её научная работа, которую она уже два года писала, называлась «Литературный Павловск» и рассказывала обо всех литераторах восемнадцатого и девятнадцатого столетий, как-либо связанных с Павловском. Что касается века двадцатого, то она предложила мне продолжить эту работу, мотивируя свое предложение следующим образом: «раз вы знакомы с некоторыми писателями лично, так и писать о них вам куда проще».

Дело в том, что в июне я уже был принят в штат в должности младшего научного сотрудника, и какую-то работу мне полагалось писать. И вот Маргарита Васильевна сделала меня своим продолжателем. Мы тогда вместе посетили Ольгу Форш, жившую на даче в Тярлеве или в Глазове, совсем рядом с парком.

А в середине летнего сезона Маргарита Васильевна вдруг вообще перестала появляться в музее. Под секретом (почему такое всегда под секретом?) Анна Ивановна сообщила мне: «у Маргариты опухоль, и едва ли она доживёт до зимы».

Я спросил, знает ли об этом сама больная, и получил вот какой ответ: «С прошлого года знает, а мы только в мае от неё узнали. И ещё она просит, чтобы Вас назначили главным методистом. Я ей обещала. Так что с августа извольте», – и повернувшись, пошла по лестнице вверх, в свою квартиру.

Квартирка Зеленовой была на антресольном этаже всё того же фрейлинского корпуса. Она жила с матерью, Анной Тимофеевной, которая была удивительно молчалива, не вмешивалась ни в один разговор за чаем, но постоянно подкладывала гостям свои великолепные пирожки.

Так вот я и стал работать методистом экскурсионной работы, а заодно был тут же произведён и в старшие научные сотрудники.

…В день, когда меня возвели в этот сан я был занят перетаскиванием папок и прочего барахла в выделенный мне кабинет. И тут меня позвали к телефону.

«Вася… Это Довлатова говорит… Вышел «Молодой Ленинград»… Можете зайти… Получить свой экземпляр…».

Говорила она так, словно капли металла падали…

Но лучше по порядку.

Маргарита Степановна Довлатова, тогда была редактором ленинградского отделения издательства «Молодой Гвардии» (подробнее о ней рассказано в книжке её племянника и воспитанника Сергея Довлатова «Наши»). И ещё она была руководителем «центрального городского литобъединения молодых поэтов», о котором я тут уже подробно рассказывал. Она же задумала (и главное осуществила!!!) «пробила» издание нового альманаха «Молодой Ленинград». Вот это и был его первый выпуск.

Я тут же, бросив на столе кучу папок, поехал в «Дом книги». Поднявшись на шестой этаж, перед дверью в кабинет М. С. столкнулся буквально носом к носу с молодым человеком примерно моих лет, в тщательно (а не как у меня!!!) отглаженном костюме и в больших очках. Мы оба сделали шаг назад. «Ну как Чичиков с Маниловым!» сказал он. Мы оба расхохотались и постучали в дверь. Вошли. Увидев наши смеющиеся рожи, Довлатова удивлённо спросила: «Так вы знакомы?»

«Нет…»

Мы снова рассмеялись.

«Садитесь, мальчики! С первой публикацией вас! Вот вам по экземпляру. Ну и надо же вас познакомить! Это Саша Кушнер. А это Вася Бетаки…»

Не помню, первая ли публикация это была для Кушнера. Для меня точно первая. Было там в этом номере альманаха два его стихотворения, не помню какие, и одно моё, из которого помню только две строчки:

…И челнок спихнув по траве,

На тугое весло нажать…

Сейчас, полвека спустя, я не стану вспоминать, что там за стишки были. А лучше просто вывешу тут совсем другие. Недавние, написанные сорок лет спустя после нашего знакомства…

Стихи о прозе

А. Кушнеру

«Ум ищет божества, а сердце не находит» Пушкин

А была ли она – благодать?

Та, простая, которую только

Можно бунинским часом назвать?

Без сомнений, без смысла, без толка

Устоялась уездная мгла.

Как щедра ты, небесная милость –

На перине купчиха томилась,

Не иначе – студента ждала.

То ли «Нивы» измятый листок,

То ли скука апухтинской блажи,

Всё впечатано в память, и даже

Из-за леса дымок да свисток…

Эту глушь станционных платформ

Бунин как-то сумел – без описки:

Ямщики, паровоз, гимназистки,

Лошадиный рассыпанный корм…

И закат перед криком совы.

Эти сумерки, сад… и вопросы.

И медовы тяжелые косы

Что обёрнуты вкруг головы.

Эти пухлые, душные руки

Под сосной разливавшие чай…

Грань веков, ты прекрасна – прощай

Только память – зубастее щуки.

И на год взгромождается год…

Не по щучьему, что ли веленью,

Всё давно похоронено под

Лепестками вишнёвых деревьев.

Расплылись, растворились в дали

Монастырские синие главы,

И поля не сберечь от потравы,

Да и книги в усадьбах пожгли?

Видно впору твердить наизусть

Разбегающиеся приметы:

Это ровная жёлтая грусть,

Это гроздья черёмухи, это –