Mas mei parens mi van un pauc cubert^[161].

Стихотворение, мягко говоря, неважное, но оно отражает тщеславие молодого короля и дает представление о его политических взглядах, хотя и иллюстрирует упадок поэзии трубадуров, которая все еще присутствовала при аристократических дворах. Он относится к Войне Сицилийской вечерни как к рыцарскому спорту, возможности получить славу и поддержать честь королевского дома Арагона. Он даже не питает злобы к своим врагам и просит их лишь открыто заявить о себе. Он радуется поддержке, оказанной ему сицилийцами и каталонскими союзниками, и заявляет о своей решимости сохранить трон, несмотря на грядущие проблемы. Эта сирвента во многом является шаблоном, но в ней есть и несколько сложных политических реалий. На момент написания стихотворения Федериго, после своего избрания и утверждения Парламентом, занимал трон уже два года, но он заявляет, что корона на его голове находится по праву, поскольку он сын короля Педро, чьи завоевания стремится завершить. Словно предвидя последующую борьбу с городскими лидерами, он утверждает, что власть перешла к нему по наследству. Но Педро обладал правом на Сицилию не только как завоеватель, но и как законный наследник, благодаря браку с последней представительницей династии Гогенштауфенов, Констанцией и поэтому наследственные права Федериго распространяются "вплоть до Германии". Конечно, это всего лишь ссылка на родство с Гогенштауфенами, но она предвосхищает союзы с императорами Генрихом и Людвигом, которые принесли королевству столько вреда. Упоминание в стихотворении скрытых врагов и тайного предательства относится к измене Руджеро ди Лауриа (который дезертировал в 1297 году), но это также может быть сетованием на позицию, занятую Хайме в псевдовойне между Сицилией и Каталонией. Федериго рассматривает королевскую власть прежде всего как вещь, которой можно наслаждаться, как будто главной целью этой должности является удовлетворение ее обладателя, а не служение его подданным.

Опубликованные им законы дают более четкое представление о его подходе к управлению земельными владениями. Шесть основных законодательных актов составляют то конституционное наследие, на которое он может претендовать. Его Constitutiones regales, изданные после его коронации, установили основные рамки; за ними почти сразу последовали Capitula alia. В конце 1309 или начале 1310 года, после принятие им евангелической идеи, появились Ordinationes generates, которые представляли собой наиболее интересные из его промульгаций, касающихся вопросов работорговли и более широких социальных реформ. Они несли в себе влияние идей Вилановы и действительно иногда встречаются в его религиозных трудах. После этого новых законов не издавалось вплоть до Stratigoto civitatis Messane (1321), Constitutiones facte in Castro Johannis (1325) и Constitutiones facte in urbe Panormi (1332), все из которых были сиюминутными мерами по решению тех городских проблем, которые к тому времени были практически неразрешимыми^[162].

Города с самого начала четко сформулировали свои требования: обязательство королевского правительства защитить их от любого посягательства, будь то светский или церковный сеньор, знатный или простой человек, сицилиец или иностранец, и отказ от любых иностранных связей "без выраженного согласия и полной осведомленности народа". На их взгляд, каждый монарх, начиная с Фридриха II Гогенштауфена, оставлял остров ради осуществления своих более грандиозных планов в других местах и лишал купцов их прибыли для финансирования заморских авантюр, оставляя прибрежные города без защиты от агрессивных баронов или подвергая их угрозе возмездия со стороны слишком амбициозных иностранных соперников короля. Чтобы предотвратить любую попытку уклониться от этого основного обязательства, города потребовали и получили Парламент, регулярно собирающийся и обладающий верховной властью над всей внешней политикой; они были особенно обеспокоены тем, чтобы новый король "никогда не желал, не добивался и не получал никакого освобождения от этих уз и обязательств"^[163], дабы Федериго не пытался избежать своей клятвы. Далее они обязали короля признать и подтвердить "все субсидии, уступки, пожертвования, дары, привилегии, свободы, иммунитеты, обычаи, конституции, постановления и законы", существовавшие до этого в городах, что позволило бы им восстановить прежнюю торговлю и производство. Важно отметить, что далее они вырвали у Федериго обещание, что во всех разумно оспариваемых случаях юридическое толкование первоначальных привилегий, если они будут оспорены, всегда будет в пользу того человека или города, кому они были первоначально предоставлены. Эта уступка слишком часто игнорируется историками. По сути, она предоставляла каждому муниципалитету полную автономию в отношении его собственной торговли или, по крайней мере, тех ее аспектов, на которые ранее была предоставлена привилегия^[164]. Если, например, Шакка не могла получить новую привилегию, сопоставимую с предоставленной соперничающему порту Мадзара, все, что ей нужно было сделать, это интерпретировать уже существующие привилегии в желаемом ключе и настоять на согласии короля, что нередко случалось в 1320-х и 1330-х годах. Также можно было прибегнуть к проверке королевских чиновников. Учрежденный в 1296 году городами Парламент, который за десять лет превратился в трехпалатный орган, в котором было по одной палате для духовенства, дворянства и представителей городов домена, должен был собираться ежегодно в День Всех Святых, чтобы рассмотреть действия, предпринятые в прошлом году всеми королевскими чиновниками, и заставить их "покаяться и отречься" от их неадекватных решений или коррупции^[165].

Злоба на церковь все еще была высока, и насилие на улицах могло стать результатом необоснованного обвинения в приверженности к гвельфам. Даже в десятилетие после заключения мира в Кальтабеллотте страсти кипели достаточно сильно, чтобы вызвать массовые беспорядки, как это случилось в Корлеоне в 1309 году, когда между двумя городскими группировками вспыхнула жестокая борьба, "которая, казалось, могла уничтожить весь регион"^[166]. Чтобы избежать подобных столкновений, в Constitution был включен запрет называть кого-либо гвельфом или предателем, а также четкий запрет королю заключать какие-либо соглашения с папством без согласия Парламента^[167]. Духовенство на Сицилии было обязано платить ненавистный ему налог collecta,  всякий раз, когда налоги взимались с городского населения, а местные церкви должны были продать "в течение одного года плюс один месяц, одну неделю и один день" все имущество, завещанное им верующими^[168]. Иными словами, Церкви могли быть возвращены владения и привилегии, которыми она обладала до Сицилийской вечерни, но дальнейшие приобретения были ограничены, в надежде положить конец церковному влиянию в королевстве. Опасаясь других видов насилия и злоупотреблений, города потребовали дополнительных предписаний, запрещающих на их территориях ношение оружия (за исключением высшей или низшей аристократии, которая имела право носить меч и кинжал) и гарантирующих, что уголовные дела, обжалованные в королевских судах, будут рассмотрены и решены в течение двух месяцев.

Таким образом, характер отношений между городом и королем был определен. Каждый муниципалитет управлял городскими делами самостоятельно в соответствии со своими традициями и обычаями и придерживался собственной коммерческой стратегии, а центральное правительство собирало налоги и следило за выборами в городские магистраты, но в остальном практически не имело над городами прямого контроля. Однако у городов были ограничения иного характера. В отличие от городских коммун Северной Италии, города Сицилии не владели прилегающими землями и не контролировали окружающие их районы, а без такого контроля над контадо (contado) каждый муниципалитет был под угрозой лишения ресурсов, от которых зависела его экономика. По мере того как в города стекалось все больше мигрантов, для них становилось все более важным приобрести юрисдикционную и коммерческую власть над своими окрестностями. Таким образом, города решительно стремились либо получить прямой контроль над окружающими их районами, используя те или иные уловки, либо защитить себя от возможных потерь, добившись дополнительных субсидий или привилегий, основанных на своем долготерпении в интересах центрального правительства. По прошествии десятилетий общим эффектом этих стратегий стало усиление локалистских и изоляционистских тенденций, которые уже присутствовали в каждой городской общине, пусть и за счет соседних городов или королевства в целом, а иногда и особенно за их счет.