Кроме того, Федериго было на что еще потратить деньги. После заключения мира в Кальтабеллотте первоочередной задачей для короля стало вознаградить тех людей и города, чья служба помогла выиграть войну и чья дальнейшая поддержка была жизненно важна для сохранения за ним трона. Не имея альтернатив, он сделал это, открыв свой казну, восстановив все свободы городов и предоставив им новые щедрые привилегии в знак признания их жертв во время войны, а в центральных горных областях закрыв глаза на многие преступления и гарантировав все феодальные владения практически любому барону, который не выступал слишком открыто против каталонского господства, в то же время предоставляя новые владения членам городской элиты, чьи связи на полуострове оказались для короля очень ценными^[89]. Чтобы стимулировать инвестиции в экономику, король унифицировал запутанный тарифный кодекс и стабилизировал акцизы на большую часть внешней торговли на уровне 3%. Для развития внутренней торговли он предоставил большое количество освобождений от королевской габеллы, как в качестве вознаграждения за службу во время войны, так и для привлечения капитала в города. Наиболее благоприятный режим получили города Мессина, Палермо, Шакка и Сиракузы, население которых составляло около четверти всего населения острова. В сочетании с масштабными каталонскими кредитами и инвестициями эти стимулы превзошли все ожидания. В первое десятилетие после заключения мира экономика Сицилии в целом росла быстрыми темпами, обеспечивая короля "достаточным количеством денег", которые, по оценке одного историка, составляли от 120.000 до 168.000 золотых унций в год (или, согласно его цифрам, более 230.000 флоринов в год, что было примерно равно годовому доходу Авиньонского папства или Пизанской коммуны в период ее расцвета)^[90].

Эти деньги правительство пустило на амбициозную кампанию по восстановлению сицилийской Церкви, к чему обязывал договор в Кальтабеллотте^[91]. Правительство построило десятки новых церквей и монастырей, восстановило все церковные привилегии, конфисковало у горных баронов все церковные земли и владения, присвоенные ими во время войны, и вернуло их духовенству. Правительство также помогло прояснить запутанную юрисдикцию епархий (например, церковь Санта-Лючия в Сиракузах находилась под церковной властью епископа Чефалу благодаря пожертвованию, сделанному в 1140 году). Федериго также начал выплачивать Святому Престолу ежегодный налог по которому Сицилия имела задолженность. Все это правительство делало по обязанности и из соображений целесообразности, но к 1305 году ситуация изменилась. В этом году Федериго, уже познакомившийся с реформаторским мистицизмом каталонских провидцев и проповедников, попал под влияние Арнольда де Вилановы (врача, ставшего апокалиптическим пророком), который бежал в Мессину после того, как едва не погиб от рук инквизиторов в Перудже. Король, как и сам Арнольд, убедился что он (Федериго) был избран божественной благодатью, чтобы стать инструментом очищения христианства. Конец света, как считал Арнольд, стремительно приближался а приход Антихриста ожидался уже в 1368 году, так что времени терять было нельзя.

Более того, по мнению Федериго, перенос Святого Престола в Авиньон в 1305 году не только подтвердил, но и придал призыву к апокалиптическим реформам особую актуальность. Поскольку Папа Климент V в то время был другом Арнольда, хотя, по мере радикализации пророка привязанность становилась все слабее, на данный момент не было необходимости интерпретировать переезд в Авиньон как падение легитимности папской канцелярии. Скорее, это означало, по словам Арнольда, просто острую потребность христианского мира в новом защитнике, "богоизбранном короле" который спасет Церковь. Лишь позднее неспособность или отказ Папы вернуться в Рим показались сицилийским радикалам явным пороком духовной власти, а упорная антисицилийская политика Иоанна XXII в конечном итоге гарантировала изменение отношения к папству. Но в 1305 году переезд Климента V во Францию и бегство Арнольда в Мессину означало для сицилийцев, принявших евангелические идеи, только одно: христианский мир находился в серьезнейшей опасности, и на Федериго, как на любого другого человека, была возложена уникальная ответственность за его спасение.

Будучи "вдохновлен пламенем Святого Духа и желая передать этот Дух другим", Федериго с необычайной энергией посвятил себя своему новому евангельскому призванию^[92]. Он начал строить "евангельские школы" по всему королевству, "как для мужчин, так и для женщин, где и богатые, и бедные получают наставления в той евангельской жизни, которая является истинным христианством… Одних будут учить проповедовать, а других — различным языкам, чтобы истина Евангелия стала известна всем, как язычникам, так и схизматикам". Он назначил "евангельских учителей знавших многие языки… и велел им проповедовать по всему острову, чтобы все, кто желает жить в евангельской бедности, из какой бы земли они ни были, могли приехать [на Сицилию], ибо там они получат защиту и снабжение всем необходимым для жизни"^[93]. Он приветствовал в королевстве группы францисканцев-спиритуалов, гетеродоксального направления, наиболее приверженных идее евангельской бедности, и поощрял дальнейшее изучение их (и других) апокалиптических предсказаний^[94].

Тогда же Федериго начал подумывать о крестовом походе. Победоносный поход в Святую землю в сочетании с медленными, но неуклонными успешными военными действиями Хайме против мусульман в Гранаде, несомненно, подготовил бы очищенный от грехов христианский мир к приходу Антихриста, а также подтвердил бы предопределенное лидерство Арагонского дома в этом мире. Здесь важно видеть евангелическое призвание Федериго таким, каким оно было — продолжением, пусть и радикальным, его веры в предначертанное величие Арагонского дома. Его отец Педро приобрел в сознании короля почти мифические масштабы^[95], а борьба Педро за освобождение Сицилии от анжуйцев не просто привела Федериго к королевскому титулу, но определила цель его жизни. И теперь под влиянием Арнольда эта цель обрела новый блеск и актуальность. Как он мог в этом сомневаться? Сицилия, несмотря на многочисленные проблемы, победила в Войне Сицилийской вечерни и теперь процветала, свободы городов были восстановлены, в сельской местности царил мир, а церкви, монастыри и евангелические школы усеяли весь острова. Хайме, с помощью Федериго, казалось, был на грани захвата Сардинии, а другая компания солдат Федериго была на пути к завоеванию Греции. Конечно же, все это не было случайностью. В эти годы, с 1305 по 1312, Федериго двигался от успеха к успеху с полной уверенностью в том, что ему суждено добиться большего. Неудача казалась невозможной.

Таким образом, взоры Сицилии обратились на Восток. Вероятно, это произошло бы в конечном итоге даже без влияния евангелистов, учитывая традиционную ориентацию острова на Восток. Более процветающий Восток всегда привлекал сицилийцев, и в первую очередь благодаря этому экономика Валь-Демоне и Валь-ди-Ното была более разнообразной и ориентированной на внешнюю торговлю, а после нормандского завоевания в XI веке правители Сицилии всегда стремились к расширению политической власти в Греции как к средству достижения большей доли в восточной торговле. Новая возможность появилась вскоре после заключения мира в Кальтабеллотте, когда в Мессину, центр сицилийско-греческого населения, прибыло посольство от византийского императора Андроника II Палеолога, срочно просившего помощи в борьбе с турками. Отношения с Константинополем были хорошими со времени коронации Федериго, и даже рассматривалась возможность заключения брака между сестрой Федериго Иоландой и старшим сыном и наследником Андроника Михаилом, и если бы он был реализован, то привел бы к значительному усилению позиций Сицилии на Востоке в противовес анжуйцам и североитальянским гвельфам, успешно торговавшим в этом регионе^[96].