— Доктор, вы не думаете ясно! — Я встал и преградил ему путь. — Горе затуманило ваш разум!

— Наоборот, впервые за месяцы я вижу ясно, — возразил он. — Моя дочь умирает, а я всё ещё провожу эксперименты на мышах.

— Есть другие способы! Мы можем найти добровольцев среди пациентов в терминальной стадии...

— И сколько времени это займёт? Недели? Месяцы? — Коннорс покачал головой. — У Трис нет столько времени.

Трис зашевелилась во сне, тихо простонала. Коннорс сразу же подошёл к ней, проверил показания мониторов.

— Ей снится что-то плохое, — прошептал он. — Наверное, кошмары о больнице, о лечении...

— Именно поэтому нужно действовать разумно, а не импульсивно!

— Разумно? — Он повернулся ко мне с горящими глазами. — А разумно ли было позволить Фиску её похитить? Разумно ли позволить болезни медленно убивать её?

— Доктор, я понимаю ваше отчаяние, но...

— Нет, не понимаешь! — взорвался он. — У тебя нет детей! Ты не знаешь, что значит каждую ночь засыпать с мыслью, что завтра твой ребёнок может не проснуться!

Его голос дрожал от эмоций:

— Ты не знаешь, что значит смотреть в глаза своего ребёнка и видеть там страх смерти. Не знаешь, каково это — быть врачом и не суметь вылечить собственную дочь!

Он снова сел рядом с кроватью:

— Понимаешь, когда я стал врачом, я думал, что буду спасать жизни. А оказалось, что чаще всего приходится просто наблюдать, как люди умирают. Особенно дети.

— Но вы же помогли многим...

— Помог? — горько рассмеялся он. — Я продлевал агонию. Давал ложную надежду. Говорил семьям, что ещё можно что-то сделать, хотя знал, что шансов нет.

Дождь за окном стих, но тучи всё ещё закрывали солнце.

— А теперь та же ситуация с моей собственной дочерью. И я понимаю, что все те годы я был трусом. Прятался за протоколами и процедурами, вместо того чтобы действовать.

— Доктор, вы не трус. Вы осторожный учёный!

— Осторожность — это роскошь, которую я не могу себе позволить, — твёрдо сказал Коннорс. — Сегодня вечером мы идём в твою лабораторию. И я испытаю препарат на себе.

— Я не позволю вам этого сделать!

— А как ты собираешься меня остановить? — Коннорс встал во весь рост. — Ты забываешь, Питер, что это мой препарат, мои исследования. У тебя нет права указывать мне, что делать.

— У меня есть право не дать вам совершить самоубийство!

— Самоубийство? — Он подошёл к небольшому шкафчику в углу палаты и достал оттуда потёртый чемоданчик. — Это не самоубийство. Это последний шанс спасти мою дочь.

Коннорс открыл чемоданчик, и я увидел несколько пробирок с разными жидкостями. Одна была знакомого голубоватого цвета — наш мутаген. Другая светилась слабым зелёным светом.

— Что это? — спросил я, указывая на зелёную жидкость.

— Моя собственная разработка. Сыворотка для регенерации, основанная на ДНК рептилий. Я работал над ней несколько лет.

— Для восстановления руки?

— Изначально — да. Но потом понял, что область применения может быть намного шире. Регенерация повреждённых тканей, восстановление органов, возможно, даже замедление старения.

Он взял пробирку с зелёной жидкостью:

— Теоретически она должна запустить процессы самовосстановления в организме. Но я никогда не решался её испытать.

— И правильно делали! Доктор, рептилии — не млекопитающие. Их ДНК кардинально отличается от нашей!

— Именно поэтому нужен эксперимент, — упрямо сказал Коннорс. — Теория без практики бессмысленна.

— А что если последствия будут необратимыми? Что если вы мутируете? Потеряете человеческий облик?

— Тогда я всё равно останусь отцом Трис. И если мой эксперимент поможет её спасти, я готов заплатить любую цену.

— Даже цену собственной человечности?

Коннорс долго молчал, глядя на пробирку в своих руках.

— Знаешь, Питер, я долго думал о цене мечты. О том, сколько человек готов заплатить за осуществление своих желаний.

— И к какому выводу пришли?

— Цена всегда выше, чем кажется. Но отказ от мечты стоит ещё дороже.

— Доктор, послушайте меня, — я подошёл к нему вплотную. — Да, времени мало. Да, ситуация критическая. Но есть другие варианты. Мы можем попробовать воссоздать то лечение, которое Фиск применял для Трис.

— У нас нет доступа к его лаборатории.

— Найдём. У меня есть связи, ресурсы. Мы можем выяснить, какие именно препараты он использовал.

— А если не найдём? Если это была уникальная разработка?

— Тогда найдём другой путь! — Я схватил его за руку. — Но не нужно губить себя из-за страха!

— Это не страх, а любовь к дочери!

— Нет, доктор. Это именно страх. Страх потерять её. И этот страх ослепляет вас!

Коннорс резко выдернул руку:

— Ты не понимаешь...

— Понимаю! — перебил я. — Понимаю лучше, чем вы думаете. Я тоже люблю Трис. И я тоже боюсь её потерять. Но мы должны действовать разумно!

— Разум подсказывает мне только одно решение.

— А сердце? Как вы думаете, что почувствует Трис, когда узнает, что отец превратился в монстра ради её спасения?

Это попало в цель. Коннорс дрогнул, на мгновение засомневался.

— Она... она поймёт...

— Она будет винить себя до конца жизни! — Я не давал ему опомниться. — Будет считать, что это её вина, что из-за неё отец стал чудовищем!

— Лучше живая дочь, которая меня винит, чем мёртвая дочь, которую я не смог спасти.

— А лучше живая дочь и живой отец, которые вместе борются с болезнью!

Коннорс поставил пробирку обратно в чемоданчик, но не закрыл его.

— Питер, я принял решение. И никто не заставит меня изменить его.

— Тогда я вас не пущу в лабораторию.

— Попробуй остановить меня.

— Попробую.

Мы стояли друг против друга, как два упрямых барана. Я видел решимость в его глазах, но также видел и сомнения.