Валера сделал какое-то хитрое ныряющее движение, целясь носом в петлю, веревка скользнула по уху; с жутким грохотом он сверзился на пол. Столик, стоявший у кровати, Валера в полете задел рукой, надеясь задержать падение, и глубоко раскаялся в этом легкомысленном желании. Столик взбрыкнул всеми четырьмя ножками, сбросил на Валеру все, что находилось на его поверхности, и отскочил в сторону. Валера наподдал ему вдогонку, чтоб впредь неповадно было возмущаться, столик убрался в угол и там затих.
Конечно, на табуретку ему вскарабкаться больше не удастся; как бы ни был Валера пьян, вот это он понимал превосходно. Может быть, имеет смысл снова пододвинуть кухонный стол? Нет, не пойдет — после первой же попытки подняться Валера убедился, что стоять способен только на четвереньках. Точнее, на трех конечностях — в четвертой он упрямо сжимал горлышко чудом не раскоканной бугылки. Удивительно — и как это она не разбилась при падении? Сидя на полу в немом изумлении, он тихо допил остатки водки, затем разозлился и швырнул бутылку в
Угол. Не разбилась, сволочь! Ну ничего ему в жизни не удается! Даже бутылку о стену разбить — и то не способен.
Так мечтал разведчиком стать — а в разведшколу не взяли. Внешность у него, видите ли, чересчур запоминающаяся. К тому же — некурящий и трезвенник. Вот после этого облома он и запил, и закурил, причем не только табак — «травой» тоже не брезговал. В Афгане анаша за милую душу шла. Вернулся, считай с войны, живой — и неискалеченный, — решил честным трудом деньги зарабатывать. Пришел в таксопарк. Работал, как все, и переплату божескую брал, не рвал шкуру — просто копейки на счетчике до рубля округлял. Опять облом — не дали ему поработать. Ах так, решил Яковлев, государству я на х... не нужен — раз не защищает — так я в мафию подамся. Подался. Все прекрасно шло, и тут — на тебе! Кишка тонка головорезом быть, нервишки слабые, как у барышни из института благородных девиц. Он так извелся из-за девчонки, а каково Сереге было трупы рубить?!
Да черт бы с ней, с мафией... Туда ему пути больше нет, как и желания. Он не выдержал, сломатся, он слабак для этого бизнеса. Все его друзья там, а он... Н-да, после этого они точно первыми в него плюнут. Взялся — выполняй, и нечего нюни распускать. Его обо всем предупреждали загодя. Винить в этом обломе некого, кроме себя. Да если так подумать, то и вообще во всех своих злоключениях он виновен сам. Значит, не очень-то и хотел чего-то добиться, если не получилось. Не проявил должной напористости, изворотливости, не верил в себя и подсознательно заранее был настроен на неудачу. Ведь облом с разведшколой — не первый в его жизни, у него и до армии не выходило ничего толкового из его планов. Может быть, в этом и есть причина его несчастий?
Хорошо еще, что Цезарь вовремя его вычислил. А то Яковлев всех бы подставил. И что ему приспичило утопиться именно там? Устроил сцену напоказ, порисовался вволю, как будто не мог тихо-мирно удавиться дома, без лишнего шума и оповещения всего белого света. Дураку понятно, что из-за его истерики как минимум четверо дошли бы к стенке, а остальных ждали бы гостеприимные урановые рудники. Цезарь — черт с ним, у него все равно ничего человеческого нет, кроме организма, ему самому до
Фонаря собственная судьба. А остальные? У Жорки мать старенькая, только помощью сына и живет...
Его сжигал стыд. Ладно, он себя считал подонком, но остальные ребята детей не убивали. За что он их за собой на тот свет потянуть хотел? Вот вам еще один повод пове-ситься — и очередной облом. Даже копыта отбросить самостоятельно не сумел. Вот если б кто-нибудь пришел и вздернул его... А Цезарь настоящий садист, ведь наверняка предвидел подобную ситуацию и еще издевался: «Зачем мне силы тратить?» Сказал бы сразу — пули жалко.
Валера с тоской посмотрел на петлю, свисавшую с потолка. Дожил — даже не смог заставить себя умереть. Интересно, он хоть к чему-нибудь в этой жизни приспособлен? Меланхолично стряхнул с себя мусор, ссыпавшийся на него со столика. Сдохнуть не получилось — надо ложиться спать. Он залез под одеяло.
Первое, что увидел Валера, продрав глаза, — петля, закрепленная на крюке для люстры. Вспоминать события предыдущей ночи не хотелось. Идиот... А если бы не промахнулся? Болтался б сейчас, как сосиска, выпучив глаза и вывалив язык. Дурак. Он вновь закрыл глаза, и тут до него дошло, что в квартире ночью, если не с утра, побывал кто - то посторонний. Комнату вместе с царившим в ней немыслимым срачем заливал дневной свет, а Валера хорошо помнил, что не раздергивал шторы как минимум неделю. Кроме того, тянуло свежим ветерком — открыта форточка. Кто бы это мог быть? Ключей он вроде бы никому не давал. Если только ребята заходили проведать его, им ключи на фиг не нужны, у всех отмычки есть...
— С добрым утром! — раздался ехидный голос откуда- то из-за спинки кровати.
Валера подскочил как ужаленный, уселся, оглянулся. В кресле, скинув с него весь хлам, сидел Матвеев. Дикое сочетание — засранная до предела комната, и среди куч дерьма — холеный Цезарь в дорогом костюме, с вечным учебником на коленях и импортной сигаретой в длинных пальцах. Щелкнув золотой, украшенной вензелем зажигалкой, незваный гость закурил и добавил:
— Я уже два часа жду, когда ты проспишься.
— Как ты попал сюда?
— Через дверь, разумеется.
Ну да, Валера задал самый дурацкий вопрос, какой только мог придумать.
— Ты бы хоть изредка убирался. Живешь, как в свинарнике. Самому не противно?
— Я сам себе опротивел, — вяло ответил Валера.
— Заметно, — Цезарь глазами показал на петлю.
В принципе, Валере было начхать, что о нем подумает Цезарь, — он еще не протрезвел со вчерашнего, и, соответственно, все моря и океаны плескались где-то на уровне его колен.
— И долго ты пить собираешься?
— Пока все не выпью.
— И дальше?
Валера ничего не ответил. Разговор явно был бессмысленным.
— Так вот. Водки я тебе оставил, только чтобы опохмелиться. Хватит. В восемь вечера зайдешь ко мне. Трезвый и в человеческом виде.
— Я могу узнать, чем вызван проблеск интереса к моей персоне?
— Можешь. Поедешь с нами на пару недель.
Яковлев покачал головой, кисло усмехнулся:
— Лучше сразу застрели, пока я еще одно дело не провалил.
— Как хочешь. — Он остался совершенно бесстрастным. — В таком случае с завтрашнего утра будешь выходить на работу в гараж. Оттуда тебя тоже не увольняли.
Он поднялся, перешагивая через мусор на полу, вышел в прихожую. Валера слышал, как тот возился, одеваясь, затем хлопнула входная дверь.
Впервые за все время после возвращения из Воронежа Валера занялся уборкой. Выгреб весь сор, почистил ковер, вымыл пол и разогнал тараканов. Вернулся в комнату — надо было повесить люстру на место — и остановился, глядя на веревку, свисавшую с потолка. Вчера это зрелище казалось ему уместным и наиболее естественным. Но сегодня... Странно, но после визита Цезаря принятое решение уже не казалось ему единственно правильным.
А зачем он вообще в петлю полез? Между прочим, Шведов был абсолютно прав. Во-первых, та девчонка — создание никчемное, без цели и желаний, даже самых простень-
Ких, во-вторых, она ребенок только по возрасту. Никчемная потому, что для того, чтобы стать плечевой, особого ума не требуется, вернее, требуется полное его отсутствие. Это же не женщина, это просто дырка, открытая для всех желающих за гроши, а иногда и даром. И добро бы ей действительно нравилось заниматься сексом — так ведь она не сумела придумать другого способа заработать на кусок хлеба без масла... И если уж она сама сознательно выбрала такой путь... Да и о ее детском возрасте тоже можно поспорить. В пятнадцать лет женщины в Афганистане детей растят. '|сму научила бы она своих детей? Шляться по стране, трахаться на стоянках, чуть ли не на виду у всех, служить подстилкой, об которую при желании можно ноги вытереть? Тьфу. И отпускать се нельзя было ни в коем случае: она пересела бы в любую встречную машину и на радостях, что спаслась, тут же выболтала бы все. Что такое профессиональная солидарность и как водители относятся к нападениям на своих коллег, Валера знал по собственному опыту — сам был таксистом. Их взяли бы на подходах к Воронежу, и все дальнобойщики с ближней стоянки помогали бы ментам, поставив кордоны на дороге. А там — взяли с поличным... Следствие было бы очень коротким, и от смертного приговора Господь Бог не спас бы. Стоила ли одна пустая голова десятка других?
