Момент, когда краб готов сбросить панцирь, всегда можно определить по цвету задних плавников. Как только эти синие лопасти становятся бледно-белыми, ты понимаешь, что они вот-вот лопнут, — но действовать нужно быстро. Крабы — каннибалы, и они сожрут линяющего, если доберутся до него своими жадными клешнями. Нужно вытаскивать мягкопанцирных, пока они снова не затвердели. Именно в эти несколько часов, в сумерках между мягкой нежной плотью и затвердевшим панцирем, эти сладкие кусочки мяса становятся самыми вкусными. Вот где настоящие деньги. Нужно только собрать их. Позаботиться о них.

Я мог бы создать свою ферму по выращиванию линяющих крабов. Накопить достаточно денег, чтобы установить собственную систему для сброса панциря у нашего причала. Поставить несколько резервуаров с водой, чтобы мои крабы линяли в безопасности, не боясь быть съеденными. Я мог бы замораживать их или продавать живьём. Отдавать за песю.

За песню.

Я мог бы это сделать. Это будущее было прямо здесь. Я видел его. Мне оставалось только протянуть руку. Схватить его. Теперь, когда ты был на пути, всё было возможно.

После работы я проводил ночи, собирая твою кроватку из цельного кедра. Днище было плотно скреплено шпонками. Соединения «на ус», закреплённые рёбра, отшлифованные вдоль волокон. Кедр — дерево Бога. Как долины распростираются они, как сады при реке, как алойные дерева, которые насадил Господь, как кедры при водах…

Это не особо плотная древесина. Она пористая, как кости. Дышит сама по себе. Сладкий аромат разносился по всему нашему дому. Я всегда был покрыт опилками. Стружки впивались в мои волосы, словно ароматный снег. Грейс вычёсывала их, когда мы ложились в постель.

— Как продвигается кроватка?

— Почти готова.

У красного кедра грубая текстура, его рыжеватый оттенок темнеет с возрастом. Я покрыл его масляной пропиткой, втираемой вручную, чтобы сохранить цвет, и отполировал лимонным маслом.

— Он её полюбит.

Грейс поднесла мои руки к своему носу и глубоко вдохнула. Смола въелась в мою кожу. Вся эта сердцевина — теперь часть моего сердца.

— Ты пахнешь сладко…

Плотники боятся эпителиального шелушения. Чем больше кедровой пыли они вдыхают, тем больше его натуральные кислоты разъедают слизистую их лёгких. Моя мать всегда утверждала, что кедр от природы отпугивает насекомых, не давая им прогрызать нашу одежду. Концентрация масел в сердцевине дерева настолько сильна, что может задушить личинок моли, как только они вылупятся: их первый вдох приносит пликатиновую кислоту кедра прямо в их лёгкие.

Мы вдыхали её, все мы, выжигая свои лёгкие, осознавали мы это или нет. Позже — гораздо позже — в этой истории была часть меня, которая задавалась вопросом: Может, дело в дереве?

Могла ли твоя кроватка стать причиной всего этого? Была ли это моя вина?

Я рассказывал тебе о дне, когда ты родился? Лучше поздно, чем никогда. Дай-ка вспомнить, как это было…

Стояла середина зимы. Не знаю, зачем я вышел, но оказался на краю нашего причала, просто глядя на воду. Река была гладкой и чёрной, как обсидиановое стекло. Под поверхностью не шевелилось ничего. Крабы зимой впадают в спячку, зарываясь глубоко в ил, пока температура снова не поднимется. Просто ждут тепла.

— Генри, — позвала твоя мать из дома. — Пора, пора!

Я побежал обратно с причала, запыхавшись.

— Я подгоню грузовик. Ты оставайся на месте. Не двигайся.

— Не забудь его плед, — сказала она.

— Он будет у него, когда мы вернёмся…

— Я хочу, чтобы он был в нём, когда мы привезём его домой. Я хочу, чтобы это было его первое…

— Ладно, ладно, я возьму чёртов плед.

Я взял твою мать за руку и помог ей забраться в грузовик.

— Держись, дорогая, — сказал я, одной рукой сжимая руль, другой — кулак Грейс. Я старался не отрывать глаз от дороги, сопротивляясь желанию оглянуться.

— Почти приехали.

До больницы было около тридцати миль, но я должен был что-то сказать.

— Мы справимся, дорогая… Просто держись.

Прошло десять часов, и ты наконец появился на свет. Семь фунтов, шесть унций. Я никогда не видел ребёнка прекраснее тебя, Скайлер Эндрю Маккейб. Никогда.

Когда я впервые взглянул на тебя, клянусь, я почувствовал, как весь мир раскрывается передо мной. Я видел его, всё, что было впереди, все бесконечные возможности того, кем ты мог бы стать.

Наше будущее, наша семья — всё было здесь. Наконец-то.

Твои глаза были лазурными, как бледное брюшко голубого краба. В следующие восемь месяцев этот прохладный голубой оттенок исчез. Они стали переплетаться с золотом и зелёным. Карие, как у твоей матери. Каждый раз, когда твой взгляд находил меня, я не мог отвести глаз. Ты гипнотизировал меня.

Я никогда не сказал бы тебе «нет». Никогда не закрыл бы перед тобой ни одну дверь. Я распахнул бы их все настежь, предложил бы каждую возможность, всё, что этот мир может дать — Да, Скайлер, да, ты можешь иметь всё, что захочешь . У нас не было денег, но теперь мы были богаты сверх самых смелых мечтаний. Я хотел прокатить тебя по Чесапику — Смотри, Скайлер, смотри, это всё твоё . Я хотел, чтобы ты увидел мир таким, каким он был создан — Всё для тебя, Скайлер, только для тебя . У тебя никогда не будет забот в этом мире, ни единой. Я позабочусь об этом. Ты никогда не будешь голодать. Никогда не замёрзнешь.

Мир был твоей устрицей, а ты — нашей жемчужиной.

Я наблюдал, как твоё тело учится жить в этом мире восемь месяцев. Я видел, как ты впитываешь всё этими глазами — всегда такими широкими, готовыми принять всё.

Я видел, как ты улыбаешься в ответ на мою улыбку, всё твоё лицо озаряется.

Я видел, как ты изо всех сил пытаешься поднять голову, её вес был для тебя непосильным — но ты никогда не сдавался, борясь с неокрепшими мышцами шеи, пока наконец не поднимал свою шаткую голову высоко, совсем один.

Я видел, как ты начинаешь хватать. Видел, как тянешься и бьёшь. Видел, как осваиваешь свои руки. Ты сжимал мой палец и не отпускал, уже тогда такой сильный.

Я видел, как ты открываешь свой голос. Твой лепет звучал как твой собственный язык, тайный жаргон, который только ты и твоя мать могли понять. Ты и Грейс болтали часами и никогда не уставали. Что бы это ни было за «материнское наречие», оно существовало только между вами.

Твой смех был как летний грибной дождик, под который хочется танцевать.

У тебя был рот твоей матери. Эти губы я узнаю везде.

Прости, но… нос у тебя был отцовский.

Щёки — как только что выкопанная луковица. Крошечные прядки волос, похожие на кукурузный шёлк, торчали вверх, как стебель. Ямочки, как глазки у картофеля. Тонкие пальцы, словно спаржа.

Рассматривать тебя, каждую твою частичку, было подобно наблюдению за чудом природы. Ты был частью этого мира и в то же время совершенно вне его, порождением самой земли, рождённым заливом.

Я просто не мог постичь тебя, Скайлер.

Откуда взялось это чудо?

Я видел, как ты ползаешь. Ты обожал шустро передвигаться. Я не успевал за тобой. Ты всегда был в движении. Если я отворачивался даже на секунду, ты уже оказывался на другом конце комнаты. Мне приходилось бежать и ловить тебя, прежде чем ты выскользнешь за дверь, направляясь прямиком к берегу. К воде.

Восемь месяцев блаженства. Некоторые люди не получают и этого.

Вот оно , — подумал я. Наконец-то. Наше «долго и счастливо» .

Ты спал так крепко. Нам было даже немного стыдно, слушая, как другие родители жалуются, что не смыкали глаз первые месяцы после рождения ребёнка, как они измотаны, как выбились из сил — а вот мы, «ночные бандиты», благодаря тому, что ты спал всю ночь напролёт.