Милли начинает махать перед лицом.

—  О, Господи!

Ещё осы мелькают в воздухе. Они собираются вокруг банок с консервами Шарлин, роем облепляя стекло. Будто целый улей раскрылся на её карточном столике, их жёлто— чёрные тела копошатся вокруг домашних закаток с бамией.

Женщины визжат, пригибаясь под хлипкий синий брезент, но укрыться невозможно — их слишком много. Попытки отмахиваться только злят насекомых.

—  Меня ужалили! — кричит Шарлин, запертая в шезлонге. —  Меня ужалили!

Я хватаю её за руку, Мэй — за другую. Нам нужно приложить все силы, чтобы поднять её и вытащить с парковки. Осы садятся на лицо Шарлин, ползают по её потным щекам, оставляя красные волдыри. Всё, что она может, — кричать.

—  Снимите их, — умоляет она, — снимите, снимите, снимите…

ДВЕНАДЦАТЬ

Лодка Генри привязана к краю причала. Это деревянное судно с корпусом типа «дэдриз» и рубкой по центру. Острый приподнятый нос плавно переходит в низкую корму. Наверное, течёт так, что проще купить новую, но это его дом. На корме банджами прикреплены крабовые ловушки, штук десять. Название, выведенное на борту, облупилось.

SAVING GRACE

Я позвонила Генри после побега с фермерского рынка. Кроме руки, меня больше никто не ужалил. Не скажешь того же о женщинах. Шарлин буквально подверглась атаке. Тётушка Милли и Мама Мэй тоже. Крылатый блицкриг. Их покрыли волдыри с головы до ног. Меня пощадили.

Мы видим то, что хотим видеть, а то, что считаем знаками, часто просто совпадения. Даже я это признаю. Но я не собираюсь игнорировать тот факт, что сама природа словно говорит мне: Скайлер хочет, чтобы его нашли. Мне плевать, как безумно это звучит. Между мной и этим мальчиком есть связь — сильнее, чем что— либо, что я когда— либо испытывала.

Грейс хочет, чтобы я освободила её от вины. Она снова и снова ведёт меня к воде, практически топит меня своим отчаянием. Смотри. Видь. Найди его.

Генри не может скрывать правду вечно. Посмотри, что это с ним сделало. Его разум застрял в петле, из которой он просто не хочет вырваться. Он заперся в себе, задыхаясь от горя. Ему нужно освобождение больше, чем кому— либо, живому или мёртвому.

—  Хочешь сказать, о чём это? — спрашивает он, пока мы стоим на причале.

—  Ты доверяешь мне?

—  Да, — отвечает он без колебаний.

—  Я тоже хочу доверять тебе.

—  Ты можешь.

—  Тогда мне нужно, чтобы ты сделал прыжок веры вместе со мной.

—  Хорошо.

Небо потемнело до глубокого пурпура, который растекается по поверхности реки. В этот час солнца почти не осталось. Скоро стемнеет. Не могу избавиться от ощущения, что за мной следят — не с другого причала или с противоположного берега, а под ногами . Из воды.

—  Ты говорил, полиция прочесала эти воды?

Пожарные вызвали водолазов», — говорит Генри. «Они протащили трал по реке на три мили в обе стороны. Не нашли ничего, кроме хлама. Панцирь кровати. Велосипед».

Столько вещей просто выбрасывают сюда. Люди думают, что это неважно, если никто не видит. С глаз долой — из сердца вон…  Но то, что мы не видим, не значит, что его нет. Я чувствую это даже сейчас. В реке что— то  есть.

Генри спускается в лодку и протягивает мне руку. «Заходи».

Мы втискиваемся в рубку. Койка внизу не больше чулана. Замечаю свёрнутый спальник в каюте. Груды листовок о пропавших без вести свалены в беспорядке, рассыпаясь. Это дом Генри. Или то, что сейчас его заменяет.

Как можно жить во лжи пять лет? Он так долго лгал всем, что теперь и сам верит в это? Ему проще представить, что Скайлер всё ещё где— то там…

Но его там нет. Скайлер в реке. Теперь я — мы  — просто должны найти его.

—  Ты принёс что— то из вещей Скайлера?

Генри ныряет в каюту. Я наблюдаю, как он копается там, прежде чем вернуться с чем— то, зажатым в руках.

—  Вот… — Он передаёт мне, и я вижу вышитых животных по краю.

Утка. Краб. Рыба. Пчела.

Одеяло Скайлера. Ткань переливается, как перламутр внутри раковины. Я беру его из рук Генри, и одеяло быстро разворачивается. Оно такое крошечное, созданное для ещё более крошечного человека. Держать его в руках, впервые провести пальцами по мягкому краю… Клянусь, я чувствую его тепло, будто он был завёрнут в него совсем недавно.

В глубине сознания — навязчивая мысль. Смутное воспоминание, которое не хочет проясняться. Что это? Что— то про одеяло.

Видеозапись. Пресс— конференция. Генри стоял перед камерами и говорил, что одеяло, которое только что связала его мать, пропало вместе со Скайлером.

Так почему оно у Генри?

Впервые я задумываюсь: а не ошиблась ли я? Мои видения — это просьба о помощи… или предупреждение?

—  Что ты собираешься с ним делать?» — мягко спрашивает он.

Не паникуй.

—   У предметов есть память. —  Я провожу пальцами по шёлку, обматывая его вокруг руки, как бинт. —  Иногда, просто прикоснувшись к вещи, можно почувствовать вибрации этого человека—  . Я читала, как ясновидящие находят пропавших через психическую связь с ними. Кто сказал, что я не могу сделать то же самое? Если эти видения реальны, если у меня действительно есть связь со Скайлером, есть шанс, что я смогу что— то уловить. Найти его.

Всё ведёт к этой реке. Я знаю, что должна быть здесь.

Он здесь.

—   Ты чувствуешь его? Прямо сейчас? — Генри так хочет верить мне, верить во что угодно, что у меня сжимается сердце. Даже сейчас, будто ему нужно, чтобы кто— то другой  играл в эту игру. Притворялся.

—  Да.

Генри заводит двигатель. Лодка дёргается, фырчит, прежде чем ожить.

—  Далеко ли течёт эта река?

—  От Пьянкатанка отходит больше десятка притоков, — говорит он. —  Я ставлю ловушки на восточном изгибе. Там вода обычно глубже».

—  Веди нас туда.

—  Ты когда— нибудь делала что— то подобное?

—  Никогда.

—  Первый раз для всего, — Генри берётся за штурвал, направляя нас вверх по течению. На небе ещё осталась узкая полоска солнца. Я наблюдаю, как оно садится за деревья. То, что было пурпурным, становится чёрным. Сегодня ночью луны не будет. Уже видны звёзды, пронзающие сумерки.

Я смотрю на реку. Она потеряла блеск, моё отражение — не более чем силуэт на обсидиановой глади. Я думаю о том, что копошится внизу, о крабах, бегущих по илистому дну. Где— то под этой гладью есть клешни, тянущиеся вверх, все эти падальщики.

—  Полиция задействовала ищеек вдоль берега, — говорит он. —  Они ничего не уловили.

—  Что ж, будем надеяться, что я лучше ищеек.

—  Куда плывём?

—  Вперёд.

Река извивается в неясных направлениях. Я волнуюсь, что с наступлением темноты мы сядем на мель, но в этот час река пуста. Ни одна лодка не скользит по чёрному руслу.

Только мы. Мы единственные на воде. Во всём мире, кажется… но я ничего не чувствую. С момента отплытия — ни одного сигнала. Тишина. Холод.

—  Ты уверена, что нам туда? — спрашивает Генри.

—  Ещё чуть— чуть.

Каждый приток — словно отдельная нога, ветвящаяся и цепляющаяся за почву. Я прошу Генри подняться по каждому рукаву, проверить каждый изгиб. Мне нужно сосредоточиться. Найти нить.

Где ты, Скайлер? Где ты—

—   Здесь довольно мелко, — говорит он. —  Нам стоит развернуться.

—  Продолжай.

—  Ты уверена?

Я изо всех сил пытаюсь уловить знак. Чувство. Что угодно. Но здесь ничего нет. Мы уже час ходим туда— сюда по одной и той же реке, а я так ничего и не почувствовала.

С каждым вдохом мы теряем последние лучи солнца. Скоро будет совсем темно, но я полна решимости продолжать поиски. Я так злюсь на себя.

Почему это не работает? Что я делаю не так? Почему я не чувствую его здесь?

Где ты где ты где ты где—

—   Ты в порядке?

—  В порядке. — Получается резче, чем хотелось. —  Давай попробуем следующий приток.