3

Когда твой поезд, с ровным шумом, Мелькнул и стал вонзаться в даль, А я стоял, доверясь думам, Меня так нежила печаль.

Там, на платформе опустелой, В июльском пламенном огне, Все то, что с детством охладело, Я находил живым во мне.

И после всех моих падений Мне так легко давались вновь И детский трепет разлучений, И детски нежная любовь.

Июль 1901 Таинства ночей Хранятся в памяти, как в темной книге, Свершившиеся таинства ночей, Те, жизни чуждые, святые миги, Когда я был и отдан, и ничей.

Я помню запах тьмы и запах тела, Дрожащих членов выгибы и зной, Мир, дышащий желаньем до предела, Бесформенный, безобразный, иной.

Исторгнутые мукой сладострастья, Безумны были речи, – но тогда Казалось мне, что властен их заклясть я Заклятием забвенья – навсегда!

Что этот бред, мучительным отливом Вскрывающий души нагое дно, Навек умрет с растаявшим порывом, Что в миге будет все погребено!

Нет! Эта мгла и криков и видений В другой мечте, как и в моей, жива! О вы, участницы ночных радений, Вы слышали запретные слова!

Я был не одинок во храме страсти, Дал подсмотреть свой потаенный сон, И этот храм позором соучастии В святых воспоминаньях осквернен!

1902

Одиночество Проходят дни, проходят сроки, Свободы тщетно жаждем мы. Мы беспощадно одиноки На дне своей души-тюрьмы!

Присуждены мы к вечной келье, И в наше тусклое окно Чужое горе и веселье Так дьявольски искажено.

Напрасно жизнь проходит рядом За днями день, за годом год. Мы лжем любовью, словом, взглядом, — Вся сущность человека лжет!

Нет сил сказать, нет сил услышать, Невластно ухо, мертв язык. Лишь время знает, чем утишить Безумно вопиющий крик.

Срывай последние одежды И грудью всей на грудь прильни, — Порыв бессилен! нет надежды! И в самой страсти мы одни!

Нет единенья, нет слиянья, — Есть только смутная алчба, Да согласованность желанья, Да равнодушие раба.

Напрасно дух о свод железный Стучится крыльями, скользя. Он вечно здесь, над той же бездной: Упасть в соседнюю – нельзя!

И путник, посредине луга, Кругом бросает тщетный взор: Мы вечно, вечно в центре круга, И вечно замкнут кругозор!

1903

Сонеты и терцины Отвержение Мой рок, благодарю, о верный, мудрый змий! Яд отвержения – напиток венценосный! Ты запретил мне мир изведанный и косный, Слова и числа дав – просторы двух стихий!

Мне чужды с ранних дней – блистающие весны И речи о «любви», заветный хлам витий; Люблю я кактусы, пасть орхидей да сосны, А из людей лишь тех, кто презрел «не убий».

Вот почему мне так мучительно знакома С мишурной кисеей продажная кровать. Я в зале меж блудниц, с ватагой пьяниц дома.

Одни пришли сюда грешить и убивать, Другие, перейдя за глубину паденья, Вне человечества, как странные растенья.

18 июня 1901 Втируша Ты вновь пришла, вновь посмотрела в душу, Смеешься над бессильным крикнуть: «Прочь!» Тот вечно раб, кто принял раз втирушу… Покорствуй дух, когда нельзя помочь.

Я – труп пловца, заброшенный на сушу, Ты – зыбких волн неистовая дочь. Бери меня. Я клятвы не нарушу. В твоих руках я буду мертв всю ночь.

До утра буду я твоей добычей, Орудием твоих ночных утех. И будет вкруг меня звенеть твой смех.

Исчезнешь ты под первый щебет птичий, Но я останусь нем и недвижим И странно чуждый женщинам земным.

1903

Сонет О ловкий драматург, судьба, кричу я «браво» Той сцене выигрышной, где насмерть сам сражен, Как все подстроено правдиво и лукаво. Конец негаданный, а неизбежен он.

Сознайтесь, роль свою и я провел со славой, Не закричат ли «бис» и мне со всех сторон, Но я, закрыв глаза, лежу во мгле кровавой, Я не отвечу им, я насмерть поражен.

Люблю я красоту нежданных поражений, Свое падение я славлю и пою, Не все ли нам равно, ты или я на сцене.

«Вся жизнь игра». Я мудр и это признаю, Одно желание во мне, в пыли простертом, Узнать, как пятый акт развяжется с четвертым.

4 июля 1901 Хмель исступленья В моей душе сегодня, как в пустыне, Самумы дикие крутятся, и песок, Столбами встав, скрывает купол синий.

Сознание – разломанный челнок В качаньи вод, в просторе океана; Я пал на дно, а берег мой далек!

Мои мечты неверны, как тумана Колеблемые формы над рекой, Когда все поле лунным светом пьяно.

Мои слова грохочут, как прибой, Когда, взлетев, роняет он каменья, И, в споре волн, одна слита с другой.

Я наслаждаюсь хмелем исступленья, Пьянящим сердце слаще острых вин. Я – в буре, в хаосе, в дыму горенья!

А! Быть как божество! хоть миг один!

1 июня 1901 Лесная дева Л. H. Вилькиной На перекрестке, где сплелись дороги, Я встретил женщину: в сверканьи глаз Ее – был смех, но губы были строги.

Горящий, яркий вечер быстро гас, Лазурь увлаживалась тихим светом, Неслышно близился заветный час.

Мне сделав знак с насмешкой иль приветом, Безвестная сказала мне: «Ты мой!», Но взор ее так ласков был при этом,

Что я за ней пошел тропой лесной, Покорный странному ее влиянью. На ветви гуще падал мрак ночной…

Все было смутно шаткому сознанью, Стволы и шелест, тени и она, Вся белая, подобная сиянью.

Манила мгла в себя, как глубина; Казалось мне, я падал с каждым шагом, И, забываясь, жадно жаждал дна.

Тропа свивалась долго над оврагом, Где слышался то робкий смех, то вздох, Потом скользнула вниз, и вдруг зигзагом,

Руслом ручья, который пересох, Нас вывела на свет, к поляне малой, Где черной зеленью стелился мох.

И женщина, смеясь, недвижно стала, Среди высоких илистых камней, И, молча, подойти мне указала.

Приблизился я, как лунатик, к ней, И руки протянул, и обнял тело, Во храме ночи, во дворце теней.

Она в глаза мне миг один глядела И, – прошептав холодные слова: «Отдай мне душу», – скрылась тенью белой.

Вдруг стала ночь таинственно мертва. Я был один на блещущей поляне, Где мох чернел и зыблилась трава…

И до утра я проблуждал в тумане, По жуткой чаще, по чужим тропам, Дыша, в бреду, огнем воспоминаний.

И на рассвете – как, не знаю сам, — Пришел я вновь к покинутой дороге, Усталый, на землю упал я там.

И вот я жду в томленьи и в тревоге (А солнце жжет с лазури огневой), Сойдет ли ночь, мелькнет ли облик строгий.

Приди! Зови! Бери меня! Я – твой!

26 ноября 1902 Петербург Mon rête familier[292] Люблю мечты моей созданье, Лермонтов Вновь одинок, как десять лет назад, Брожу в саду; ведут аллеи те же, С цветущих лип знакомый аромат.

Чу! лай собак. Повеял ветер свежий, И с тихим вечером приходит бред, Что нежит сердце год за годом реже.

Мне нынче снова – девятнадцать лет! Ты вновь со мной, «мечты моей созданье»! Дай плакать мне – я снова твой поэт!

Как сладостно твоих шагов шуршанье; Ты дышишь рядом; подыми я взор, Твоих очей ответит мне сверканье.

Не изменилась ты, – о, нет, – с тех пор, Как мальчику явилась ты впервые И был свершен наш брачный договор!

Ты мне дала узнать, что страсть – стихия, Ввела во храмы воплощенных грез, Открыла мне просторы неземные,

Следила ты, как друг, пока я рос, На первые свиданья приходила, Была меж нами третья в мире роз.

Я изменил – но ты не изменила, Лишь отошла, поникнув головой, Когда меня смутила злая сила.

О, как я мог пожертвовать тобой! Для женщины из плоти и из крови Как позабыл небесный образ твой!

Но лишь с тобой мне счастье было внове. В часы луны, у перепевных струй, На ложе – у палящих изголовий,

Прильнув к груди, впивая поцелуй, Невольно я тебя искал очами, Тебя я жаждал!.. Верь и не ревнуй.

Попрежнему твой лик витал над снами! Кого б я ни ласкал, дрожа, любя, Я счастлив был лишь тайными мечтами, —

Во всех, во всех лаская лишь тебя!

22 мая 1903 Старое Село Sancta Agatha[293] На горы тихие ложилась мгла, А деревца по склонам были нежны, Из церкви, торопясь, домой я шла.

Со мной был крест, хранитель мой надежный, Белели чаши лилий по пути, Благоухал в цвету рассадник смежный.