И там, где надлежало мне пройти, Где тесно путь сжимали две ограды, Предстал мне юноша лет двадцати.

И, встретясь, наши опустились взгляды! Прекрасный, он, как праотец, был наг. Нам стало страшно, и мы были рады.

Без воли я замедлила мой шаг И стала, прислонясь, под веткой сливы, А он ко мне, как брат иль тайный враг:

«Агата, молвил, мы с тобой счастливы! Я – мученик святой, я – Себастьян. Умрем мы в муках, но в Отце мы живы!»

Взглянув, увидела я кровь из ран И жадно впившиеся в тело стрелы, Но был он светом белым осиян.

И тот же свет, торжественный и белый, Вдруг от меня разлил свои лучи. Вокруг народ столпился, город целый.

Сорвав с меня одежду, палачи Мне груди вырвали, глумясь, щипцами И занесли над головой мечи.

Мой спутник поддержал меня руками (Я падала от боли и стыда), Спускались с неба два венца над нами.

«Сестра, – спросил меня он, – ты тверда?» И подал мне отрубленные груди. Я как невеста отвечала: «Да!»

И к небу протянула их на блюде, Не зная, где страданье, где любовь… Но тут иные замелькали люди.

Исчезло все – и Себастьян, и кровь, Означилась моя дорога к дому, И, торопясь, пошла я дальше вновь, Отныне обрученная святому!

Июнь 1902 Флоренция Терцины к спискам книг И вас я помню, перечни и списки, Вас вижу пред собой за ликом лик. Вы мне, в степи безлюдной, снова близки.

Я ваши таинства давно постиг! При лампе, наклонясь над каталогом, Вникать в названья неизвестных книг;

Следить за именами; слог за слогом Впивать слова чужого языка; Угадывать великое в немногом;

Воссоздавать поэтов и века По кратким, повторительным пометам: «Без титула», «в сафьяне» и «редка».

И ныне вы предстали мне скелетом Всего, что было жизнью сто веков, Кивает он с насмешливым приветом,

Мне говорит: «Я не совсем готов, Еще мне нужны кости и суставы, Я жажду книг, чтоб сделать груду слов.

Мечтайте, думайте, ищите славы! Мне все равно, безумец иль пророк, Созданье для ума и для забавы.

Я всем даю определенный срок. Твори и ты, а из твоих мечтаний Я сохраню навек семь-восемь строк.

Всесильнее моих упоминаний Нет ничего. Бессмертие во мне. Венчаю я – мир творчества и знаний».

Так остов говорит мне в тишине, И я, с покорностью целуя землю, При быстро умирающей луне,

Исчезновение! твой зов приемлю.

10 апреля 1901 Картины Люблю одно Люблю одно: бродить без цели По шумным улицам, один; Люблю часы святых безделий, Часы раздумий и картин.

Я с изумленьем, вечно новым, Весной встречаю синеву, И в вечер пьян огнем багровым, И ночью сумраком живу.

Смотрю в лицо идущих мимо, В их тайны властно увлечен, То полон грустью нелюдимой, То богомолен, то влюблен.

Под вольный грохот экипажей Мечтать и думать я привык, В теснине стен я весь на страже; Да уловлю господень лик!

12 октября 1900 Раньше утра Я знаю этот свет, неумолимо четкий, И слишком резкий стук пролетки в тишине, Пред окнами контор железные решетки, Пустынность улицы, не дышащей во сне.

Ночь канула в года, свободно и безумно. Еще горят огни всех вдохновенных сил; Но свежий утренник мне веет в грудь бесшумно, Недвижные дома – как тысячи могил.

Там люди-трупы спят, вдвоем и одиноко, То навзничь, рот открыв, то ниц – на животе Но небо надо мной глубоко и высоко, И даль торжественна в открытой наготе!

Два равных мира есть, две равные стихии: Мир дня и ночи мир, безумства и ума, Но тяжки грани их – часы полуночные, Когда не властен свет и расточилась тьма.

С последним чаяньем, свою мечту ночную Душа стремится влить в пустые формы дня, Но тщетно я борюсь, и тщетно я колдую: Ты, день, могучий враг, вновь покоришь меня!

1902

Каменщик – Каменщик, каменщик в фартуке белом, Что ты там строишь? кому? – Эй, не мешай нам, мы заняты делом, Строим мы, строим тюрьму.

– Каменщик, каменщик с верной лопатой, Кто же в ней будет рыдать? – Верно, не ты и не твой брат, богатый. Незачем вам воровать.

– Каменщик, каменщик, долгие ночи Кто ж проведет в ней без сна? – Может быть, сын мой, такой же рабочий. Тем наша доля полна.

– Каменщик, каменщик, вспомнит, пожалуй, Тех он, кто нес кирпичи! – Эй, берегись! под лесами не балуй… Знаем всё сами, молчи!

16 июля 1901 Мальчик В бочке обмерзлой вода колыхается, Жалко дрожит деревянный черпак; Мальчик-вожатый из сил выбивается, Бочку на горку не втащит никак.

Зимняя улица шумно взволнована, Сани летят, пешеходы идут, Только обмерзлая бочка прикована: Выем случайный и скользок и крут.

Ангел сверкает блестящим воскрылием, Ангел в лучистом венце над челом, Взял за веревку и легким усилием Бочку вкатил на тяжелый подъем.

Крестится мальчик, глядит неуверенно, Вот покатил свои санки вперед. Город шумит неизменно, размеренно, Сани летят и проходит народ.

Ноябрь 1901 Царица С конки сошла она шагом богини (Лилия белая, взросшая в тине!). Долго смотрел я на правильность линий Молодого лица. Сумрак холодный лежал без конца, Небеса были звездны и сини.

Она подняла накидку на плечи. Я оскорбить не осмелился встречи. Были не нужны и тягостны речи Здесь на земле! Контур ее затерялся во мгле. Горели кругом погребальные свечи.

Да! я провидел тебя в багрянице, В золотой диадеме… Надменной царицей Ты справляла триумф в покоренной столице. Чу! крики бесчисленных уст! Нет, тротуар озаренный безмолвен и пуст, Лишь фонари убегают вперед вереницей.

5 мая 1901 Прохожей Она прошла и опьянила Томящим сумраком духов И быстрым взором оттенила Возможность невозможных снов.

Сквозь уличный железный грохот И пьян от синего огня, Я вдруг заслышал жадный хохот, И змеи оплели меня.

В моих глазах еще синела Небес вечерних полумгла, Но теплота чужого тела Меня объяла и прожгла.

И в ужасе борьбы упорной, Меж клятв, молений и угроз, Я был опутан влагой черной Ее распущенных волос.

4 октября 1900 Голос часов С высокой башни колокольной Призывный заменяя звон, Часы поют над жизнью дольной, Следя движение времен.

Но днем в бреду многоголосном Не слышен звонкий их напев, Над гулким грохотом колесным, Над криком рынка, смехом дев.

Когда ж устанет день, и ляжет Ночная тень во всех углах, И шуму замолчать прикажет, И переменит жизнь в огнях,

Мы все, покорствуя невольно, В пространном царстве вещих снов, С высокой башни колокольной Внимаем голосу часов.

Густеют и редеют тени. А торжествующая медь Зовет и нас в чреде мгновений Мелькнуть, побыть и умереть.

28 июня 1902 На скачках Люблю согласное стремленье К столбу летящих лошадей, Их равномерное храпенье И трепет вытянутых шей.

Когда вначале свежи силы, Под шум о землю бьющих ног, Люблю задержанной кобылы Уверенный упругий скок.

Люблю я пестрые камзолы, В случайный сбитые букет, И финиш, ярый и тяжелый, Где миг колеблет «да» и «нет».

Когда счастливец на прямую Выходит, всех опередив, Я с ним победу торжествую, Его понятен мне порыв!

Быть первым, вольно одиноким! И видеть, что близка мета, И слышать отзвуком далеким Удары ног и щелк хлыста!

23 сентября 1902 Чудовища Зловещее и смутное есть что-то… К. Фофанов Во всех углах жилья, в проходах, за дверьми Стоят чудовища, незримые людьми: Болезни, ужасы и думы тех, кто прежде Жил в этих комнатах и верил здесь надежде. И все мы, с первых дней вступая в старый дом, Под их влиянием таинственным живем. Их образ – как у птиц. Как глупые пингвины, Они стоят во мгле, к стене притиснув спины И чинно крылышки прижав к своим бокам; Как грифы серые, нахохлясь, по углам, За печкой, за бюро сидят неясной грудой; Как совы, на шкапах таятся, и оттуда Глядят незрячими глазами целый день. При свете дня их нет, они – пустая тень, И только вечером, когда уносят свечи И где-то вдалеке шумят за чаем речи, — В потемках, в комнатах, безмолвных с давних пор, Они выходят все из мрака и из нор, Гуляют и шумят за мигом миг смелее, Почти что на виду вытягивают шеи, Пугают мальчика, боящегося мглы, И, лишь внесут огонь, скрываются в углы. А после, полночью, в квартире, тупо спящей, Блуждают, властные, какой-то ратью мстящей, Мечтами давних лет холодный сон томят И в губы спящего вдыхают мертвый яд.