Поднялась невероятная шумиха, когда средства массовой информации назвали это нападение «трусливым». Знаменательным был комментарий американского автора Нормана Мейлера, который вскоре после 11 сентября при посещении Амстердама открыто заявил перед публикой: «Мы целиком утратили уважение к слову. Демократия не может функционировать без уважения к действенности и точности слова. Возьмем опытного бюрократа вроде министра иностранных дел Колина Пауэла. Как может он говорить о трусливой атаке? Это чудовищное злоупотребление словом. Пусть это ужасное, подлое, дьявольское злодеяние, но как можно назвать этих террористов “трусливыми”? Американцы не могут переступить через себя и сказать, что здесь необходимо мужество, — что могло бы вызвать восхищение террористами. Потому что могло бы быть неверно истолковано. Решающий момент здесь заключается в следующем: мы в Америке убеждены в том, что это были слепые, психически ненормальные фанатики, и они не ведали, что творят. Но что если именно они были правы, а мы неправы?» Таков этот самозванный блюститель чистоты речи.

Несколько недель спустя верховный мозг всей это террористической сети вновь нарушил молчание. На се раз он сообщил, что большинство похитителей не знали о том, что должно было произойти. Только как они были уже в самолете, они получили инструкции, что должны захватить самолеты, но даже тогда ещё они не знали, что полетят навстречу неминуемой смерти. И после того как верховный мозг разгласил в слушателям, он радостно заржал, довольный собственной хитростью. Людям, которым предстояло управлять самолетами, весь план был известен, но они ведь могли рассчитывать на главный выигрыш: лучшие места в раю — а что еще можно предложить, будучи на земле, не правда ли? Остается вопрос: насколько мужествен тот, кто даже не знает, что участвует в собственной смерти? И насколько мужествен тот, которому нечего терять, ибо его ожидает рай? И почему нужно восхищаться теми, кто, руководствуясь безмерной ненавистью, хочет уничтожить столь много человеческих жизней, сколь это возможно? Насколько уместно в данном случае слово восхищаться? Однако нью-йоркских пожарных, которые исключительно из сознания своего долга в последней попытке спасения человеческих жизней устремлялись в ад, эти ревнители языка не могут назвать героями. Они были, как нам объясняют, всего лишь наивными.

Как расчленяют реальность? Ее разрезают на три част Правду выбрасывают, ибо у каждого своя собственная идеология. Хорошее отодвигают в сторону, ибо у политической доктрины своя мораль. Что остается в остатке, есть чистая красота и возвышенное деяние, приводящее в безмерное восхищение аморальных эстетов.

Язык существует для того, чтобы именовать действительность, и в этом отношении он выполняет почти священную функцию, так как без языка мы никогда не можем знать, что истинно, хорошо или красиво. Карл Краус, Виктор Клемперер, Александер Ват, Томас Манн, ess писатели достаточно часто обращали внимание на то, что там, где язык подвергается насилию, ложь убивает в истине ее душу. Но именование истины начинается с того, чтобы дать действительности существовать во всей ее целостности, а не сводить ее к собственному образу и подобию.

Не всё может быть поименовано, знает поэт. Не всё поддается объяснению, знает философ. И человек, обладающий жизненным опытом тоже это знает. Ненависть и зло никогда не могут быть полностью объяснимы, так же как любовь и добро. Эти явления не могут быть сведены к разуму или причине. Именно в том, что они не поддаются рационализации — и тем самым удобны в обращении и неразрешимы, — кроется их великая власть. Безумие, ненависть, ревность — неразумные, слепые силы. Охваченный ими уподобляется слепцу и — опять-таки — искажает действительность. Таков секрет, как именно возникает всякий образ врага. Редуцируй человека к понятию Untermensch [недочеловек], и ты можешь убить его без зазрения совести; редуцируй думающего иначе чем ты, к понятию неверный, и фундаменталисту уже не нужно никакого другого рецепта; редуцируй друзей, матерей, отцов, детей, возлюбленных, ближних в World Trade Center к капитализму и глобализации, и ты не будешь проливать слез над их гибелью.

шепчет потрясенный Эдгар, услышав, как впавший в безумие король Лир обрушивается в поле на Глостера, отца Эдгара, которому коварные дочери Лира велели выколоть глаза. Не всё, что изрекает безумец, лишено смысла. Время от времени в его утверждениях содержится истина. Однако «reason in madness», разумеется, не означает, что безумие может стать рациональным и обоснованным. Не случайно подавляющее число объяснений и теорий питательной среды — если они вообще не явно бессмысленны — объясняют либо очень мало, либо вообще ничего. Если они что-то и проясняют, то всего лишь желание любую критику Запада (Америки) проецировать на деяние, чтобы затем более не возвращаться к тому, что не удается прояснить, а именно к существованию зла. Верховный мозг и его сторонники пришли в восторг от уничтожения тысяч «неверных… в количестве куда большем, чем мы могли бы надеяться». Бесами назвал бы таких людей Достоевский. Единственно верная характеристика.

Нидерландский журналист Стан Хуке пишет в своем блоге: «Чем яснее выражаются художники, мыслители, писатели, тем явственнее недостаток понимания среди политиков». На самом деле напротив. Многие, слишком многие интеллектуалы оправдывают то, что не может быть оправдано никогда: массовое убийство. Интеллектуалы, которые различие между добром и злом подчиняют догмам своей политической идеологии. Интеллектуалы, которые поднимают словесный шум, но никоим образом не вникают в реальность, ибо они сводят ее лишь к вызывающему у них злобу образу врага. Таково предательство интеллектуалов, но начиная с XX столетия также и это уже не ново.

Есть еще один разговор, который не следует забывать, поскольку он имел большое значение. Но, в отличие от трех уже упоминавшихся разговоров, он так и не получил известности, которой заслуживает; он остался за кулисами европейской истории.

Вечером 29 октября 1946 года четыре человека вошли в дом в парижском предместье, у Булонского леса. Дом большой, его украшает впечатляющее собрание картин и скульптур. Хозяин приветствует четырех гостей, которых хорошо знает. Хозяин дома — Андре Мальро. Писатель, интеллектуал, общественный и политический деятель не только богат и прославлен, но как человек, который может полагаться на благосклонное внимание генерала де Голля, находится в центре власти в послевоенной Франции. Его посетители — австро-венгерский интеллектуал Артур Кёстлер, в годы войны получивший известность своим романом Darkness at Noon [Слепящая тьма] (1940), тяжким обвинением, направленным против лжи и насилия сталинизма. Австрийский писатель и психолог Манес Шлербер, еврей, сопровождает Кёстлера, своего друга. Сартр, в противоположность Кёстлеру, симпатизант Советского Союза и убежденный антиамериканист, также среди гостей. Четвертый, и самый молодой из присутствующих, — писатель и журналист Альбер Камю.

Поводом для разговора стала тревога, которую ощущают все пятеро, за политическое положение и его последствия для поверженной европейской культуры. Война закончилась. Америка — победитель и атомная держава. Сталинистская Россия также победитель и почти уже атомная держава. Все четверо убеждены, что интеллектуалы должны захватить инициативу в противостоянии обеим сверхдержавам. Теперь нужно защищать права человека повсюду. В самой Франции Ligue des droits de l'homme [Лига прав человека] слишком связана с французской коммунистической партией, которая находится на поводу У Москвы. Разговор вращается вокруг вопроса, не лучше ли было бы основать новую организацию по защите прав человека, которая обладала бы большей независимостью и международным значением.