За нами ухаживает знакомый смуглый гарсон. Во рту у него погасшая сигара, которую он лениво жует.

Заседание открыл наш неутомимый вожак и оратор Оскар Мещанинов.

— Друзья, — сказал он мягким баритоном. В крепкой руке скульптор держал бокал с вином. — Я хочу поговорить о моем плане отъезда нашего друга Амшея на Родину. План состоит из трех частей. Часть первая — это как добыть материальные средства для нашего друга. Я предлагаю для решения этого вопроса устроить уличную продажу его работ. Как это де лают «ордисты». И когда он продаст десяток пейзажей и натюрмортов, мы, окрыленные, отправимся на Блошиный рынок.

Он смолк. Потом, глотнув красного и немного понизив голос, продолжал:

— Вторую часть моего плана я назвал внешним оформлением. На рынке мы купим ему английский красивый модный костюм, элегантное демисезонное пальто, испанскую круглую шляпу и лаковые туфли Impossible (невероятные).

Погодя, он продолжал.

— За все эти вещи, я уверен, мы уплатим около семидесяти франков.

Не больше. На Родину он приедет хорошо одетым. Как настоящий парижанин, себя и нас — друзей — не посрамит. Родные должны его встретить с радостными лицами.

И, после большого глотка красного, он спросил нас:

— Правильно я говорю?

Все мы ответили: «Правильно!»

— Третья часть — это проводы и прощание на вокзале.

Потом мы съели и выпили все, что было на столе, пожали друг другу руки и разошлись по мастерским, чтобы в труде израсходовать свой энтузиазм.

В дактилоскопическом кабинете

Спустя два дня утром в мастерскую ввалился Мещанинов.

— На ходу побрейся, быстро оденься, кое-как позавтракай, — бросил он, — и пошли в полицейское управление. И, переведя дух, добавил:

— Мы там должны получить разрешение на уличную продажу твоих работ.

Я выполнил все его приказания. Помчались в полицейское управление. С трудом нашли его. Это было не внушавшее симпатии типично казенное здание.

Мы храбро открыли высокую дверь и вошли.

Нас встретил полицейский. Мещанинов рассказал ему о цели нашего прихода.

— Поднимитесь на пятый этаж, — сказал он, не глядя на нас, — и зайдите в комнату номер 72. Там отпечатают ваши пальцы, а потом отправитесь в комнату номер 42.

Мы его поблагодарили. Поднялись на пятый этаж и зашли в комнату номер 72. За огромным, тяжелым столом сидел мрачный человек. В черном костюме, с удлиненным лицом.

Мещанинов с преувеличенной вежливостью поклонился и в грустных тонах рассказал ему о цели нашего прихода. Я сложил руки и удрученно молчал.

Не дослушав грустной истории, мрачный человек встал и полушепотом сказал:

— Пойдемте, месье, в дактилоскопический кабинет.

Мы пошли за ним.

Там стоял ярко освещенный искусственным светом длинный стол, на котором лежали большие белые листы и стояли банки с черной, похожей на гуталин пастой. Стульев в кабинете не было.

Мрачный человек с удивительной ловкостью отпечатал наши пальцы, быстро записал наши фамилии, профессии, год приезда в Париж и адреса. И, с почти закрытым ртом, как чревовещатель сказал:

— Вы, художники, свободны. Идите в комнату номер 45.

Поблагодарив за внимание к художникам, мы забрали отпечатки наших пальцев и направились в комнату номер 45.

На лестнице я шепнул Осе:

— Теперь мы попали в компанию апашей и воров. Вот обрадуются наши родители, когда об этом узнают.

Мы в комнате номер 45. В высоком старомодном кожаном кресле за столом, заваленном бумагами, сидел окутанный табачным дымом пожилой человек. На его почти белом лице ярко выделялось зеленоватое пенсне.

Ося опять низко поклонился и передал ему отпечатки наших пальцев.

— А где вы думаете продавать свои картины? — спросил он.

— На Севастопольском бульваре.

— Только не мешайте уличному движению…

Он выдал нам разрешение на уличную продажу наших картин. Мы его поблагодарили, откланялись и ушли.

Продажа картин

Мы на Севастопольском бульваре. Разостлали на тротуаре холст и разложили мои работы. Потом сели на свои стульчики и бодро закурили вышедшие из моды длинные трубки. Ждем покупателей. Народа на бульваре немного. Рассматриваем прохожих. В светло-серых костюмах с уверенной осанкой прошли два иностранца. У одного в руке красивая трость с китайским набалдашником. Проплыла толстая, с пылающим лицом и монументальным бюстом продавщица осенних цветов. За ней, насвистывая уличную песенку, прошли два молодых штукатура.

Время шло. Выкурили уже две трубки, но к нам никто не подходил.

— Не зря ли, Ося, мы затеяли эту романтическую историю? Как ты думаешь, мой дорогой учитель жизни?

— Не нервничай, — ответил Ося, — покупатель придет.

Он был прав. В пять часов подошел первый покупатель. В кремовом костюме и светло-коричневой шляпе. И на ломаном французском языке спросил нас:

— Вы — авторы этих картин?

— Да, — гордо ответили мы.

Он долго смотрел на этюды, на нас и выбрал два пейзажа: «Осенние виды Парижа».

— Скажите, художники, — спросил он, — вы пишете свои картины в новом стиле?

— Да, в новом, импрессионистском и постимпрессионистском стиле, — смело ответил Ося.

— И сколько вы хотите за эти два пейзажа, написанные в новом стиле? — спросил он.

— Семьдесят франков, — не задумываясь, отвечал Ося.

— Я их возьму, — спокойно сказал покупатель.

— И хорошо сделаете, — заметил Ося. — Вы, месье, обратите внимание на небо, — прибавил он. — Чудесное! Это лучшее живописное место в пейзаже.

Покупатель вынул из кармана бумажник, порылся в нем и, отсчитав семьдесят франков, передал их Осе.

С непередаваемым достоинством Ося взял деньги и спокойно сказал: «Мерси, месье».

До вечера мы еще продали два маленьких этюдика по двадцать пять франков. В кармане у Оси уже было сто двадцать франков.

— Если так пойдет дальше, — сказал Ося, — мы наберем нужную сумму денег, и ты поедешь на Родину в хорошей форме и неплохом настроении.

Чтобы отпраздновать нашу героическую победу, мы отправились в кафе.

* * *

Успехи второго дня были очень скромные. Продать удалось только один этюдик за пятьдесят франков — «Нотр-Дам в пасмурный день». Я его считал удачным и берег для выставки. Мне жаль было его отдавать, но сознание, что он сейчас меня спасает и приближает мой отъезд, вынудило расстаться с ним.

Третий день принес нам одно разочарование. Был один француз, страстный любитель поговорить о новой живописи. Он нам здорово надоел и только утомил.

Прощание

Я. Я начал прощаться с Парижем. У меня был разработанный, казавшийся мне удачным, план прощания.

Главная цель его заключалась в том, чтобы набрать как можно больше впечатлений, которыми я буду жить на Родине.

Две недели прощания.

Я решил написать несколько пейзажей. При мысли, что могу еще посидеть на берегу Сены и писать согревшие мою жизнь поэтические пейзажи, сердце радовалось. Я буду писать парижскую осень — самое красивое время года! Пейзажи наполнят мою душу любовью к этому великому и удивительному городу.

Потом я решил походить по музеям, зайти в «Ротонду» и в обжорку к «Матери с очками», накупить себе красок, карандашей и кистей. А для близких людей — купить несколько недорогих сувениров. И все.

* * *

Начал я с любимого Люксембургского музея. В 10 часов утра его тяжелые двери медленно открылись. Я, вероятно, был первым посетителем.

Вновь ощутил я то радостное волнение, которое не покидало меня, как только входил в этот старый дворец. Я ходил по залам, долго и близко разглядывая каждое полотно. Впитывая в себя искусство, дающее радость, смысл, веру и творческую жизнь. Два с половиной года я учился у этих замечательных, покоривших уже весь мир мастеров. И теперь, перед отъездом, пришел для того, чтобы склонить перед ними голову и выразить им мою душевную благодарность.