Родительский комитет стал выяснять обстоятельства дела, исследовать проступки Сережи Шитикова, а их оказалось немало. Задавали Шитикову вопросы самые разные. Вот некоторые из них:

— Почему у тебя нос поцарапан?

— Он поцарапался, — ответил Сережа.

Одна из мам при этом его ответе фыркнула так, будто она сама учится только в пятом классе. Остальные мамы на нее строго посмотрели, и она сразу же устыдилась своего непедагогичного поведения.

— Почему у тебя, Шитиков, так много замечаний в дневнике? — спросила председатель родительского комитета.

— А ты делаешь что-нибудь для мамы к восьмому марта? (Заседание комитета проходило как раз накануне этого большого праздника.)

— Да…

— Что?

— Выпиливаю шкатулку…

— Много сделал?

— Еще не начинал…

Так шел разговор, являвшийся только подходом к самому главному. Нужно было, чтобы Сережа Шитиков, получающий замечания и имеющий много двоек, осознал свое плохое поведение и по-настоящему устыдился его. Да, нужно было, чтобы его охватило настоящее раскаяние перед лицом сорока мам. Но он все так же по поднимал глаз, и поэтому совершенно невозможно было определить, произвела ли на него педагогическое воздействие обстановка заседания, присутствие стольких мам.

Пришлось задать ему последний, завершающий вопрос, хотя и не было достаточной уверенности, что мальчик к нему подготовлен:

— Что же ты, Шитиков, можешь обещать родительскому комитету?

— Всё! — ответил он.

Мальчик в первый раз за всё время выпрямился, поднял глаза. Это были озорные глаза ребенка, обрадовавшегося освобождению, тому, что все кончилось и можно уйти.

Его действительно отпустили.

Но еще долго сидели в классе сорок мам и думали о Сереже Шитикове, который так хорош, так. добр, что готов обещать всё… Они горячо спорили, принимали решения.

Но где была в это время родная мать Сережи, что делала, о чем думала?

И ЕЩЕ ОБ ОСОБЕННОМ РЕБЕНКЕ

Не следует забывать о прошлом, тем более о таком недавнем.

Этого не следует делать хотя бы для того, чтобы лучше оценить настоящее.

Всего сорок три года назад не было в нашей стране даже начального всеобщего обучения. Миллионы и миллионы детей были лишены простой низшей школы, дававшей элементарную грамотность. Да и те, кому посчастливилось попасть в эти низшие школы, так рано переставали учиться, что в тяготах жизни очень быстро забывали и чтение и письмо. Так было!

В наши дни каждый ребенок, которому исполнилось семь лет, знает, что пришло его время идти в школу.

Если в какой-нибудь семье — что немыслимо — забудут об этом, к родителям придут и напомнят:

— Пришло вашему ребенку время учиться. Его ждут!

Как это хорошо, как значительно?

Но этим еще не решены все задачи обучения и воспитания.

Задачи воспитания отнюдь не стали проще.

Ведь речь идет о воспитании нового человека, о формировании человека особых качеств, строителя коммунистического общества.

Требования не снизились, а возросли.

Всеобщее обучение, к тому же бесплатное, а значит, и доступное для всех детей, конечно, величайшее благо!

Но разве это всё?

Разве полностью изжиты пережитки капитализма в сознании людей? Разве не бывает так, что мертвое, отжившее давит живое?

Разве нет таких родителей, которые, вместо того, чтобы заглядывать в будущее, в завтрашний день ребенка, оглядываются на прошлое? «Нас так воспитывали, и мы так воспитываем», — говорят они.

А время другое. И требования к человеку у социалистического общества другие.

Даже с позиции того класса, к которому принадлежал Обломов, его воспитание было глупым и вредным, хотя у помещиков Обломовых и были сотни Захаров, которые всё за них делали. Что же можно сказать о тех папах и мамах, которые в наше время, в социалистическом обществе, так воспитывают своих детей, будто оставляют им в наследство сотни Захаров, которые будут за них работать?!

Народный судья, сердечный и умный человек, тяжело переживавший каждый обвинительный приговор по делам несовершеннолетних, говорил мне о некоторых родителях, с которыми познакомился во время процесса:

— Вот так и бывает — любят и губят…

Но разве это фатально, что любовь должна рождать такие тягостные ошибки? Конечно, нет.

Самое главное — нужно воспитывать новые отношения между людьми, воспитывать в труде на общую пользу.

В каждом великом деле, — а их, этих великих дел, немало, — в каждом подвиге, в научных открытиях, во всем хорошем, чем гордится наша родина, есть доля труда нашей молодежи, во всё вложены ее честный ум и доблестное сердце.

Но это не может уменьшить нашей тревоги, когда мы сталкиваемся с недостойными поступками части нашей молодежи, с проявлением таких черт характера, как жадность, честолюбие, потребительство, цинизм.

Мать считает своего ребенка особенным. Она превозносит его и настойчиво противопоставляет другим детям, а затем и другим людям. Как же она сумеет в то же время научить его уважать людей, их труд, радоваться их радости и огорчаться их горем? Ведь такой ребенок умеет только радоваться, когда он удовлетворяет свои желания, он умеет только брать, а не давать.

Как же он, заласканный и захваленный, сумеет найти свое место в большом и требовательном коллективе, установить правильные взаимоотношения со своими товарищами по работе?

Это ведь всё не так просто.

Надо знать, когда же произошла ошибка в воспитании ребенка? В чем она заключалась?

Как тут не вспомнить слова одного учителя, что у каждой школы, у каждого воспитателя тысяча нерешенных задач.

— Так много? — спросили у него.

— Никак не меньше, — ответил он. — Каждый ребенок — это новая задача, которую необходимо решить. И решить не по шаблону. Ни один ребенок не повторит в точности другого.

И в этом, действительно, все дети для нас — особенные.

Для нас ясно, что настоящего нового человека — благородного, сильного, счастливого — можно воспитать только как члена нашего большого советского трудового коллектива.

Слиться с этим коллективом — счастье!

Противопоставить себя ему — величайшая беда!

ОКНО

У каждого времени года есть свои установившиеся приметы, но с особой теплотой и любовью мы всегда наблюдаем приметы весны. Взламывается лед на реках и мчится с грохотом, подобным пушечной пальбе, вниз по течению. В небе проносятся с юга на север стаи журавлей, — счастлив тот, кому удастся услышать их радостный, звенящий, зовущий крик. Деревья окутываются легкой зеленой дымкой, превращающейся после первых теплых дождей в пышную крону. До блеска отмывают окна в домах, и в посветлевшем стекле весело отражается поголубевшее небо, легкие облака, весь сверкающий, пробуждающийся к жизни мир.

Весна — это начало. Весной в хорошо вспаханную и подготовленную землю бросают зерно, которое еще только должно прорасти и стать полновесным золотым колосом. Для школы весна — это завершение года, итог многих и многих трудов, осуществление замыслов, радость достигнутого.

Весной каждый школьник, в каком бы классе он ни учился, стоит у порога больших перемен. Вместе со всеми своими товарищами, учившимися так же успешно, он переходит в следующий класс, поднимается еще на одну ступень. Это как подъем в гору: шире горизонт, дальше видно. Нет, не случайно переход в следующий класс приурочен к самому прекрасному времени года. На каникулы дети, как бы в награду, получают синее небо, бегущую вдаль реку, увлекательную жизнь пионерского лагеря, туристские походы.

Но пока еще время заполнено трудами и заботами. Учитель диктует одну из последних контрольных и Настойчиво повторяет:

— Не смотрите, дети, в окна… Не отвлекайтесь…

И в то же время сам нет-нет да и взглянет в окно, засмотрится на синеву неба. Как же иначе? Разве это плохо? Что можно сказать об учителе, который никогда не отрывался от страниц классного журнала, от ученического дневника, чтобы посмотреть в глаза стоящего перед ним ребенка? Чего бы стоила жизнь учителя, если бы он потерял способность испытывать при этом волнение и радость, если бы он забыл, что класс — это только часть огромного, высокого, трудного и светлого мира.