— Не следует преувеличивать мою роль в этом деле, — ответила Тамара Павловна. — Больше всего помогли товарищи Володи, его классный руководитель. Думаю, что с ним теперь всё в порядке, школу он окончит. Правда, медали он не получит. Да и не это важно. Меня интересует в данном случае больше всего то, о чем уже сказала Александра Ивановна. Вот мы говорим, что детей нужно не только любить, но и уважать. Это правильно. Но не в том ли проявляется наше уважение к ним, что мы должны стараться их лучше понять? Нельзя помочь ребенку, если не уважаешь его мыслей, его чувств. То, что нам кажется иногда незначительным, наивным, детским, для него самого очень важно, это его переживание!.. Как только мы забываем об этом обязательном уважении к ребенку, мы теряем и право требовать от него, мы рушим наши связи с ним. Правда, Володя уже большой…
— Большие, большие, — сказала Александра Ивановна, — у них только ноги длинные, а сами они — дети. Верно, бывает и так, что мы чересчур долго считаем их детьми. Это, конечно, хуже. Знавала я одного десятиклассника. Он читал Чернышевского, Добролюбова, спорил с товарищами о том, как будет выглядеть мир при коммунизме, был тайно влюблен и страдал, как он поведал своему товарищу, — «невыносимо». А говорили с ним дома исключительно о пустяках и преимущественно насмешливо-снисходительно. Но я знаю историю и совсем в другом роде…
История «в другом роде» была рассказана Александрой Ивановной уже совсем коротко. Ее подруга, работница завода «Красный треугольник», очень рано потеряла мужа, когда дочери было всего два года. Дочь росла, не помня отца, который постепенно уходил и из памяти матери. Бывает же так, что люди женятся, не испытывая большой любви. Три года совместной жизни не сблизили, а еще больше отдалили их. К чему бы это привело в дальнейшем, трудно сказать.
Отец Кати умер. Прошли годы. Мать и думать не хотела о новом замужестве, вся ушла в воспитание дочки. Но перед самой Великой Отечественной войной в дом к ним стал часто заходить мастер того же завода «Красный треугольник», хороший человек, к которому скоро привыкла и Катя, ставшая уже ученицей десятого класса. Но стоило Кате почувствовать, что этот человек, дядя Вася, серьезно увлечен ее матерью и, возможно, собирается на ней жениться, как Катя ожесточилась и против него и против матери. Дочь привыкла владеть матерью безраздельно, мать принадлежала ей, и только ей.
И Катя заявила матери:
— Или он, или я!
— Только ты, дочка, — покорно сказала мать.
И дядя Вася перестал бывать в их доме, — мать, должно быть, поговорила с ним…
Катя не хотела обращать внимания на то, что мать часто задумывается, грустит. Дочь была неумолима. Как это так, мать вдруг выйдет замуж?! На что это будет похоже?!
Катя была уверена, что в этом проявляется ее любовь к матери.
Началась война. Катя, окончившая к тому времени школу, поступила на курсы медсестер и ушла на фронт, — не уехала, а ушла, фронт был рядом. На фронте Катя полюбила командира батальона, вышла за него замуж, вместе с ним прошла дороги войны, дошла до Австрии. После победы Катя вместе с мужем приехала в Ленинград, повидаться с матерью. Радость, встречи не могла скрыть от повзрослевшей, прошедшей сквозь испытания войны дочери затаенную грусть матери, ее одиночество. Через несколько дней кончился отпуск мужа, подполковника, Катя уехала. Она звала мать с собой, но та не согласилась. Мать стояла на перроне, не спуская глаз с окна, в котором лицо Кати было видно как сквозь густой туман. Затем поезд тронулся, пошел быстрее…
— А ведь Катя должна была подумать, что она обездолила свою мать, — сказала Александра Ивановна. — Жестоко, эгоистично обездолила, запретив ей любить, не позволив выйти замуж. По какому праву? Наверное, сейчас поняла, жалеет об этом. Но уже ничего не вернуть, не исправить… И обидно, очень обидно…
Минуту молчали.
— Отец Володи видит свою любовь к сыну в том, что кормит его, одевает, заботится о доме, — сказала Тамара Павловна, как бы подводя итог своим размышлениям. — Но он не признаёт никакой своей зависимости от сына, но считает нужным его понять. По его словам — это психология, тонкости, блажь… А мать Кати, приятельница Александры Ивановны, умный и хороший человек, отдала свою судьбу в руки неразумной девочки, которая еще не в состоянии была решать и за себя, а тут решила за мать. Один не признавал никакой зависимости, а другая сама себя отдала в полную зависимость. Две крайности. А правда, как видно, в том, что между людьми существует взаимозависимость, между всеми людьми, а особенно между близкими… Ах, о чем тут говорить, — любовь родителей — это не самоотречение, не жертвенность, не отказ от себя. По что стоит такая родительская любовь, которая не идет дальше материальной заботы…
Тамара Павловна встала. Время было действительно позднее. Надо было расходиться.
МУЗЫКА И НАПИЛЬНИК
Брат и сестра, Геннадий и Лариса Вечер, поступили в школу в конце первой четверти. Отец их, офицер, служил где-то на юге и был оттуда переведен в Ленинград. Мать, в прошлом преподавательница музыки, выйдя замуж, перестала работать, по, как она сама сказала классному руководителю дочери, «не переставала служить искусству». В чем состояла эта служба, понять было трудно. Мальчик был принят в шестой класс, девочка — в пятый. В справках у них значились вполне удовлетворившие школу оценки. Казалось, что особых хлопот с этими детьми не должно быть. Может быть, только несколько чересчур горячо мать расхваливала свою Ларису.
— Дочь у нас очень одаренная, — говорила она. — Это топкая натура… Вы в этом скоро сами убедитесь.
Мальчик стоял здесь же, рядом с сестрой. Он стоял спокойно, и всё лее в нем чувствовалась неприятная напряжённость, непонятный отпор. В отличие от него Лариса вся светилась благожелательностью, смотрела в глаза директору школы с такой готовностью, будто только и ждала, чтобы ей что-нибудь приказали.
Мать говорила:
— Девочка у нас тоже увлекается искусством, особенно музыкой. Она очень похожа на меня. Такой и я была в детстве. Мы с отцом очень надеемся, что в школе обратят внимание на эти ее интересы. Опа будет очень полезна, если у вас устраивают, как мы, надеемся, концерты художественной самодеятельности. В той школе, где она училась до нашего переезда в Ленинград, она выделялась…
Лариса, чистенькая, в аккуратном, хорошо отглаженном платье, с нимбом золотистых волос, и впрямь была похожа на юную дебютантку, готовую принять заслуженные восторги публики. Геннадий переминался с ноги на ногу, выражая нетерпение, — скорее бы это кончилось. Его лицо становилось всё более угрюмым и даже злым.
— Что бы вы хотели сказать нам о мальчике? — спросил директор.
— В школе, где он раньше учился, на него не жаловались, — сухо ответила мать.
Геннадия отвели в шестой класс, девочку — в пятый. По заведенному обычаю, в классе у них спросили, как их зовут.
— Геннадий Вечер, — ответил мальчик.
— Лариса Вечер, — сказала девочка.
Так началась жизнь этих двух детей в школе, привлекая к себе внимание не только очень холодными, даже неприязненными отношениями между братом и сестрой, но еще больше — подчеркнуто небрежным отношением родителей к Геннадию и горячим их интересом к Ларисе.
Семейные отношения не всегда до конца раскрываются перед учителем. С этими отношениями можно и следует знакомиться в интересах учеников, но в них нельзя вторгаться. Родители могут и не закрывать своих дверей, когда к ним приходит классный руководитель. Им достаточно замкнуться самим. Их внешняя вежливость, даже учтивость, в таких случаях ничего не меняет. Внутренняя жизнь семьи остается скрытой от учителя.
Учителя очень скоро убедились, что мальчик талантлив и несчастен. Он, правда, ни к кому не обращался за помощью, никогда не жаловался. Иногда он был даже как-то вызывающе зол, груб. Но он любил и умел учиться и работать. Некрасивый, но ловкий и сильный, он равно любил и сложные математические задачи, особенно если они другим давались с трудом, и работу в столярной и слесарной мастерских. Товарищи к нему относились хорошо, хотя по школьному обыкновению и придумали для него «дразнилку»: «Вечер, Вечер, чертом мечен». Что-то всё-таки они верно схватили: парень был мрачноват.
