Дитя открыло глаза, и они оказались голубыми. Оно шевельнуло пальчиками, и это было чудом. Улыбнулось, сказало что-то, и это было откровением. Каждый день приносил нечто новое, был полон событиями. И каждое событие было связано с ней, маленькой Наташей.

Отец, преподаватель военной академии, торопился после работы домой. Мать не любила уходить из дому.

В этой семье всё принадлежало девочке: мать, отец, вещи. Даже солнечный луч, скользнувший в окно.

Был один случай, когда отец Наташи сказал дочке:

— Нельзя, Татуся, нельзя!

Девочка тащила с его письменного стола очень нужную бумагу.

— Нельзя, милая, — сказал отец, — это не простая бумага, это — документ.

Наташа впервые услышала слово «нельзя». Оно ей не понравилось. Она заплакала.

Что же это такое, в самом деле, то всё можно, И вдруг — нельзя!

Отец ловко подменил документ чистым листом бумаги.

Смеясь, рассказывал он потом матери, как ему удалось обмануть маленькую дочку и унять ее слёзы. Вера Степановна, мать, тоже смеялась.

— Железный характер, — сказал отец.

— Во всяком случае, достаточно активный, — подтвердила мать. — Попробуй ей в чем-нибудь отказать.

И то, что Наташе невозможно ни в чем отказать, их радовало.

В большом дворе жильцы разбили для своих детишек садик. Всё получилось очень удачно. Тоненькие, нежные деревца прижились, и никто не сломал ни одного прутика. Сад был огорожен кустами, как зеленой стеной. Были в этом садике и ящик с песком, и грибок, под которым можно было спрятаться во время дождя.

Пришел день, когда Наташе стало скучно в комнатах, ее потянуло к другим детям. Детишек было много в дворовом садике, таких же маленьких девочек и мальчиков, затевавших шумные и веселые игры.

Первый выход в большой мир!

Но этот столь заманчивый мир других мальчиков и девочек не принял ее.

Горько плачет Наташа. Если даже не побили, а лишь толкнули разок, повернулись спиной, — всё равно больно.

Что произошло?

Как всё это просто и понятно. Папа и мама всегда признавали ее превосходство. А эти мальчики и девочки не захотели.

Папа и мама радостно шли навстречу каждому ее желанию, каждому капризу. А эти не захотели.

В большом мире Наташа не смогла сразу стать другой. Она попробовала тянуть к себе всё, что ей нравилось. Ей не дали. С какой стати, в самом деле? Тут у всех такие же права, как у нее.

Тогда Наташа стала топать ногами.

— Дай!..

И получилось так, что кто-то ее ударил, кто-то оттолкнул плечом. А затем отвернулись, как будто ее и нет с ними.

Наташа бежит через весь двор к своей лестнице, к своей двери, к своей маме. Плач ее по мере приближения ко всему этому своему — лестнице, двери, маме — становится всё громче и горше.

Навстречу ей мама:

— Что с тобой, Ташенька, что с тобой, родная?

И утешает:

— Я же тебе говорила, что это плохие девочки и мальчики, не надо с ними играть…

Огорченная Вера Степановна гневно кричит на играющих в садике детей, грозит им.

Они не отвечают, они разбегаются веселой стайкой, будто продолжают игру. Бегут с таким отчаянным визгом, что и Наташа рада бы бежать вместе с ними. И Наташа, Ташенька, плачет еще громче, еще горше, но уже не потому, что ее обидели, а потому, что ей хочется к этим мальчикам и девочкам.

Вероятно, самое правильное — вернуться. Ну поссорились, ну поплакала, а затем, смотришь, и подружились.

Но мать уводит ее всё дальше и дальше, всё настойчивее повторяет, что дети в садике плохие, невоспитанные, а она, Наташа, хорошая. И зачем ей, такой хорошей, воспитанной, играть с плохими.

Маленькая плачущая девочка возвращается в комнаты, где у нее много игрушек, где живут покорные папа и мама, где она — самая главная.

И напрасно сосед пытается грустной шуткой образумить родителей:

— Видите, ей уже трудно с людьми…

ЗА ШТАКЕТНЫМ ЗАБОРОМ

Вот как это было.

Девочка лет двенадцати с трудом передвигалась по дорожке загородного сада медицинского учреждения. Она была на костылях. За ней шла женщина в белом халате, — должно быть, врач или медицинская сестра.

И вдруг девочка споткнулась и упала.

Женщина в белом халате наклонилась над нею, что-то сказала, но не сделала даже попытки помочь ребенку подняться. Даже руки не подала.

Эту сцену наблюдали сквозь прорези штакетного забора проходившие мимо дачники и отдыхающие из домов отдыха. И, естественно, возмутились. И, конечно, стали громко выговаривать бездушной, бессердечной женщине в белом халате за то, что она не помогает девочке встать.

Один, наиболее решительный и громче других выражавший свое возмущение, открыл калитку и прошел в сад. К этому времени девочка, опираясь на костыли, уже успела подняться сама. Удивительное дело, на ее лице светилась радость.

Что же узнал этот человек, проникший столь решительно в сад?

Девочка после перенесенной ею тяжелой болезни долгое время не ходила. И мешало ей главным образом то, что она потеряла веру в свою способность стоять на собственных ногах, передвигаться хотя бы с помощью костылей.

Важнейшей задачей врачей в этот период безусловного выздоровления была уже не хирургия, вмешательство которой увенчалось блестящим успехом, а психотерапия.

«Ну, иди же! Всё в порядке», — говорили девочке.

«Не могу», — отвечала она со стоном.

И вот она наконец пошла. Тяжело, медленно переступая ногами, изо всех сил опираясь на костыли, шла. Сама! Без посторонней помощи. Сперва от кровати до двери. Затем — за дверь. Затем — за порог дома, на тропинки большого сада.

Всё больше веры и решимости накапливалось у этой исстрадавшейся девочки.

Но вот ей уже и костыли были не нужны. Надо было заставить ее отказаться от костылей, — пусть на первое время она и станет передвигаться хуже, медленнее. Но она должна пойти без них. А она не могла от них оторваться. Повторялось то же, что было сразу после выздоровления, когда она боялась встать с постели.

Решимость приходит не вдруг, она накапливается постепенно, созревает иногда очень медленно. Но проявиться может в одно мгновенье.

Вот это и случилось, когда девочка упала.

Мать девочки, навестившая ее в этот воскресный день, — не врач и не медицинская сестра, как мы предполагали, — наклонилась к ней, конечно, с тем, чтобы помочь. И услышала:

— Не надо… Я сама…

И мать сразу же отступила в сторону и сказала:

— Хорошо!.. Конечно… Ты сможешь…

И девочка встала сама.

Так, как будто бы просто, был преодолен последний барьер перед полным выздоровлением.

Вот при этом радостном, чудесном событии и присутствовали все, стоявшие по ту сторону штакетного забора. И не понимали, возмущались черствостью взрослого человека, не оказавшего помощи больному ребенку.

Именно ее — великую радость преодоления, казалось бы, непреодолимого — увидел человек, проникший в сад. И он, вероятно, никогда не забудет счастливого, торжествующего лица девочки.

Настоящая помощь иногда заключается в том, чтобы не помочь.

В жизни есть много таких «штакетных заборов», через которые как будто всё видно, а на самом деле не видно самого главного.

Попробуем столкнуть две истины. Первая заключается в том, что взрослый обязан прийти на помощь ребенку. Вторая — в том, что воля, настойчивость воспитываются только на преодолении трудностей. Противоречат ли эти две истины одна другой? Конечно, нет. Но только в том случае, если ни одну из них мы не превращаем в нечто абсолютное, неизменное, годное во всех случаях жизни.

В одном школьнике трудная задача вызывает хороший азарт, в другом — нерешительность. Он сразу же спешит к отцу, к матери, к учителю с жалобой:

— Не получается…

Его к этому приучили. Ему помогали даже тогда, когда он мог бы, приложив некоторые усилия, справиться сам.

Нередко вот так, из-за бездумной доброты и снисходительности взрослых ребенок лишен радости собственных усилий и собственных достижений. Он не в состоянии отбросить костыль, хотя и не нуждается в нем.