«Смотри, — говорит самому себе Иван Яковлевич, выйдя во двор, — вот этот уже пошел в школу, а вот эту я что-то не помню…»

«Как же ты не помнишь, — укоряет он себя, — ты же сам говорил, что она сорвиголова, любому мальчику под стать. Она выросла, вот в чем дело… Она выросла… Она совсем большая… Вот в чем дело…»

«А чего ты хотел? Ведь они растут…»

Так Иван Яковлевич разговаривает сам с собой. Только он сам слышит себя:

«Как это хорошо, что кругом дети, что они растут, становятся взрослыми. А детей всё-таки не становится меньше. Без них было бы очень плохо».

Действительно, как же без малыша?

С ним светлее.

Вот это малыш так малыш! Сумел же он прорваться в жизнь. И как он закричал при этом от боли, стеснившей его маленькую грудь, и от радости, проникшей в него с первым глотком воздуха этого мира.

И вот — растет.

Как-то даже не замечаешь, как быстро он растет, как меняется, как много он уже знает слов.

Иногда кажется, что он только-только родился, что вчера его еще не было.

И вдруг видишь — он большой.

То он шагал за тобой след в след, боялся выпустить из своих ручонок твою руку.

И вдруг вырвался, забежал вперед, бежит, не оглядывается, не хочет больше «след в след», ищет чего-то своего.

Он всё же — только малыш, не больше чем малыш. Но его не следует недооценивать. С ним уже нельзя только играть, только шутить, только посмеиваться. Нельзя.

Зовешь его к себе, зовешь поиграть, а он:

— Давай лучше поговорим…

Это не надолго. Надолго его не хватит. Он всё же еще только малыш. Но он уже рвется в свое «завтра». Какое оно будет, его «завтра»? Об этом нельзя не думать.

Диалектика воспитания

«ПОБЕЙ БАБУШКУ…»

В педагогике — и в школьной и в семейной — часто сталкиваешься с убежденными сторонниками одной какой-нибудь истины. И звучит эта истина столь привлекательно, столь благородно, что почти невозможно ее оспаривать.

К примеру: детство должно быть счастливым.

Конечно, счастливым!

Всё дело, однако, в том, как следует понимать эти прекрасные слова.

В воспоминаниях взрослого ушедшее детство чаще всего представляется счастливым, хотя, несомненно, было в нем немало огорчений. Но всё просеялось сквозь волшебное сито времени и преобразилось, — оглядываясь на прошлое, мы говорим о чудесной, невозвратимой поре!

Правильно, что детство наших, сыновей и дочерей должно быть счастливее нашего. Но часто говорят о детстве, освобожденном от всяких забот, от всяких трудностей. Воспитание в этом случае понимают односторонне.

Ребенок мил даже в своих капризах — маленький, забавный, свой.

— Побей бабушку…

Маленькая теплая ладошка бьет бабушку по лицу. Бабушке не больно. Она ловит ладошку губами, целует. Малыш смеется. Все рады.

Но ведь ручка всё крепнет.

Когда и как остановить маленького? Ведь ему нравится эта игра. Что он понимает?

И игра затягивается.

Бабушке уже не смешно, не радостно. Ей больно и грустно. А маленький всё продолжает бить, если не кулачком, то словами, вздорными капризами. Ребенок уже привык к определенному стилю отношений, привык к тому, что ему всё позволено.

— Дай! Хочу!

Когда ребенок мал, его желания легко удовлетворить даже в семье с небольшим достатком. Зачем, в самом деле, огорчать? И много ли он просит?

Бывает, что выполнить его желание не только нельзя — вредно. Но ребенок плачет. И кто-нибудь в семье не выдержит:

— Да дайте ему, что связались с маленьким?

Даже поговорка есть: «Чем бы дитя ни тешилось…»

И вот маленький одержал победу над взрослыми, он укрепился в своей власти над ними, он приобрел некоторый опыт. Взрослые, не замечая того, перестают направлять его поведение. Оставаясь старшими по возрасту, они перестали быть старшими по положению в семье. И как трудно затем произнести простое и необходимое слово: «Нельзя!» Произнести его так, чтобы оно подействовало, удержало.

…Детство должно быть счастливым.

В некоторых семьях родители говорят с гордостью: «Мы для своего ничего не жалеем…»

Но в этом ли счастье ребенка? У него есть как будто всё: кров, пища, игрушки. У него есть любящие родители. У него только нет воспитателей. А они ему нужнее всего.

Умиление — плохой советчик в воспитании. Часто бывает так, что через какое-то время, когда у ребенка кончается раннее детство, умиление переходит у родителей в стойкое раздражение. Малыш развлекал даже своими капризами. Он стал постарше и раздражает даже своими справедливыми требованиями. Тогда по любому поводу раздается:

— Отстань! Надоел!..

Это другая крайность. Раньше всё оправдывалось возрастом, — мал еще. Затем уже никаких оправданий, — распустился.

И возникает утомляющая обе стороны постоянная война. Игра с ребенком кончилась.

Но бывает — увы! — что игра продолжается и тогда, когда у сына пробиваются усики.

…В девятом классе учится Володя Ершов. Грубый, развязный, он часто оскорбляет учителей. Особенно тяжко переживает это учительница немецкого языка. Молодая, недавно пришедшая в школу учительница сказала классному руководителю:

— Нужно вызвать мать Ершова, поговорить с ней.

— Володя запретил своей матери приходить в школу, — ответил классный руководитель.

Итак, в этой семье не мать разрешает и запрещает, а сын, Володя. Так сложились отношения. Но отношения сами не складываются. Отношения создают. Точнее — отношения воспитывают.

В сущности, самой важной задачей воспитания и является воспитание правильных отношений между ребенком и окружающим его миром, людьми.

…В трамвай входит женщина с сыном-подростком. Ему лет тринадцать, не меньше. В этом возрасте можно гонять несколько часов футбольный мяч по полю и не чувствовать усталости.

Пожилой человек встал, чтобы уступить место матери, — она немолода, у нее такой утомленный вид. Сел на освободившееся место сын. Возмущенный пассажир говорит:

— Я освободил место не для тебя, а для твоей матери. Встань, пожалуйста!

И обращается к женщине:

— Как же это так, сын садится, а вы стоите?

— Я не устала, — отвечает мать. — Пусть посидит, нам далеко ехать…

Сын так и не встал, — спокойный, равнодушный, презрительно поглядывающий на окружающих.

— Я мать, — говорит женщина, — я лучше знаю…

Она злится, когда ей говорят, что она неправа.

— Вы меня не учите! Своих воспитывайте!

Она — мать, любящая мать. Но она не воспитательница.

Другая сцена. В троллейбус вошла молодая женщина с девочкой лет четырех. Девочка сразу же потянулась к первому месту, которое привыкла считать своим. Сидевший на этом месте пассажир хотел встать. Но мать его остановила:

— Сидите, сидите, пожалуйста. Спасибо!

Девочка насупилась, вот-вот заплачет.

— Хочу смотреть в окошко!

Но мать не сдалась.

— Потерпи, — сказала она. — Мы скоро выходим.

Когда женщина с ребенком вышла, наблюдавшие за ними пассажиры троллейбуса видели, как девочка заулыбалась в ответ на сказанное матерью, должно быть, ласковое слово.

Разве эта мать не любит своего ребенка?

Разве она неверно представляет себе, что такое счастливое детство?

БЕДА НАТАШИ

Не произошло ничего такого, что могло бы вызвать опасения у родителей Наташи, заставить их в чем-то усомниться.

В самом деле, надо ли было придавать значение словам соседа, когда он о пятилетней Наташе сказал:

— Видите, ей уже трудно с людьми…

Наташа — позднее дитя. Она родилась, когда родителям было за сорок и они уже отчаялись иметь ребенка.