Вот так-то.

Все это — я думаю.

А хорошо поставленный, вытренированный голос Анны Андреевны накатывает на меня новую волну информации:

— И Алла, на брата глядя, ни во что нас — ни меня, ни мужа — ставить не желает. Отец ей говорит: «Мне не нравится, что ты допоздна гуляешь, дочка». — «Все девочки гуляют, а я, по-твоему должна, как дура, в половине восьмого домой бежать, да?» — «Беги, как умная, почему — как дура?» — «Можно подумать, я домой когда-нибудь пьяная приходила… Чего ты придираешься?..» — «Как ты разговариваешь с отцом?» — «Больно надо мне с тобой разговаривать! Это ты завелся». Можете себе представить, как она разговаривает. Я нисколько не преувеличиваю, не сгущаю краски… Что ж будет дальше? Федор Федорович — вы-то его знаете — ничего, кроме добра, ей не желает, и вот такой афронт…

И снова я стараюсь мысленно не то что расшифровать услышанное, а на основании фактов, сообщенных Анной Андреевной, реконструировать картину, чтобы хоть частично обнажилась суть отношений между отцом и дочерью.

Да, я очень давно знаю Федора Федоровича. Хоть раз в жизни заходил он в школу, где учатся его ребята? Нет. А спроси у него, почему, — удивится до крайности. Чего там делать? Разве мало того, что Анна Андреевна завуч этой школы?

Интересно было бы выяснить, когда он в последний раз гулял со своей дочкой.

И он снова удивится: чего с ней гулять, когда она и самостоятельно готова с утра до ночи гонять по двору? Не гулять с ней надо, а домой ее загонять!

Допустим. Ну так когда он последний раз загонял Аллу домой?

Если говорить честно, если строго следовать фактам и не щадить самолюбия, то придется признать: наплевать вам на детей, Федор Федорович. Конечно, ничего плохого вы им не желаете, только уж очень давно все заботы и всю ответственность за Спартака и Аллу переложили на жену. И даже в тех редких случаях, когда вдруг начинаете учить их уму-разуму лично, нет в ваших словах и тени истинной заинтересованности, так, фикция…

Мне душевно жаль Анну Андреевну. И я хорошо понимаю ее переживания, чувствую ее обиду и боль — это очень горько, это страшно, когда дети вдруг начинают выскальзывать из твоих рук, когда они удаляются, удаляются, удаляются, а ты не знаешь, что делать… Но я решительно ничем не могу помочь этой женщине.

Не сомневаюсь, Анна Андреевна великолепно усвоила тысячу правил воспитания; в своей школьнопедагогической деятельности она руководствуется новейшими научными достижениями, наверняка умеет находить убедительные слова и вроде бы безупречные примеры. Только одна беда — сама Анна Андреевна не верит ни в теории, ни в примеры, ни в собственные правильные, слова…

А там, где нет искренности, нет и не может быть серьезного воспитательного успеха…

Мне рассказал следователь: к нему попало совершенно невероятное дело — директор школы надавал по физиономии девятикласснику, надавал публично, при свидетелях.

О чрезвычайном этом происшествии узнали родители пострадавшего и потребовали судебного разбирательства. Шутка ли — рукоприкладство! И где — в нашей столичной школе!

Опускаю подробности, суть не в них. Попробуем выяснить, что же могло побудить директора школы, а точнее, что довело его до столь крайней и, скажем прямо, весьма рискованной формы «самовыражения»?

Девятиклассник нахамил старой женщине и, когда та, пристыдив парня, в частности, сказала:

— Трое моих сыновей головы на фронте сложили, чтобы ты человеком рос, а не шпаной…

Мальчишка бесцеремонно перебил ее:

— При чем тут покойнички, бабуся? И кому это интересно, где они растеряли свои головенки?..

Вот тут случайно оказавшись поблизости директор и вмешался. Участник войны, старый солдат, он строго приказал парню:

— Извинись!

А когда тот вместо извинения понес о живых и о мертвых такое, что и в милицейский протокол не запишешь, не удержался старый солдат и съездил парню по физиономии — раз и два, пояснив:

— Это тебе от имени живых, а это — за мертвых…

— И представьте, — рассказывал следователь, — вот сюда, в кабинет мой, каждый день приходили и приходили ребята — по-моему, вся школа явилась — «заступаться» за… директора, хотя, как я понял, ребята его скорее боятся, чем уважают. Но чувство справедливости у них, чертей, я вам скажу, надо всеми прочими верх берет. Они считают, что директор действовал искренне, по справедливости, а для них это превыше всего.

Последним — не знаю уж как воздействовали на него ребята — пришел сам пострадавший, с папашей, кстати сказать, пришел, вместе просили закрыть дело…

Поведение мальчишки, жестоко оскорбившего память солдат, — не типичное. Это — точка, выпадающая из графика. А вот поведение коллектива — естественное.

Ребята очень высоко ценят справедливость, это верно почувствовал следователь, назвав справедливость ребят справедливостью высшего класса. Скажу больше: дети почти никогда не ошибаются, сталкиваясь с нашей взрослой неискренностью, равно как и с нашим взрослым лицемерием.

Мне могут задать вполне резонный вопрос: а как воспитать в себе столь необходимую искренность, если чувствуешь, что тебе ее не хватает?

Попытаюсь ответить. Искренность в нас, взрослых, прекрасно воспитывают… дети.

Искренность — понятие необыкновенно емкое и далеко не такое простое, как порой кажется.

— Вы своих детей одинаково, я хочу сказать — поровну, любите? — спрашивает женщина в разговоре. Вроде вопрос как вопрос, почему бы не поинтересоваться? Но я чувствую, что ответить: этих меньше, а эту больше — не могу… И мужества у меня не хватает, и, пожалуй, убежденности, что дело обстоит именно так, тоже.

А отвечать на заданный вопрос придется, особенно, когда в глаза тебе смотрят с нетерпением.

Вот и складываю, и вяжу слова в более или менее убедительные предложения. А самому совестно… неловко самому за резиново-обтекаемый этот ответ…

— Ну ладно, не мучайтесь, — внезапно прерывает собеседница, — наверное, я неправильно вопрос сформулировала… Попробую спросить иначе: в каких случаях родители могут любить одного ребенка больше, а другого меньше и почему? Пожалуйста, если можете, ответьте с вариантами — мне нужно много вариантов, чем больше, тем лучше…

Ну, гора с плеч!

Как ни преклоняйся перед этим великолепным, конечно, понятием «искренность», а «раздеваться» на публике, распахивать душу перед посторонними — удовольствие не самое большое. То ли дело отвлеченный, абстрактный значит, разговор!

Предлагаю вариант первый:

Мальчик растет вылитым дедушкой, мать смотрит на сына, и все, накопленное за годы тяжелой слепой неприязни к свекру, вспенивается в ее измученной душе и готово излиться на ни в чем, естественно, не виноватого малыша…

— Представляете?

— Вполне, — с готовностью говорит женщина и просит: — А еще варианты…

Предлагаю вариант второй.

В семье две дочери. А папа — он, прямо скажем, не оригинален — и в первый раз желал сына, и во второй. Однако пережил, постепенно смирился и к дочкам своим относится вполне нормально.

Но вот становится известным: в семье должен появиться еще ребенок. Мама сомневается — оставлять или не оставлять беременность, все-таки трое — это проблема, и нешуточная. Папа настаивает — оставлять!

Довод папы?

Ну должен же быть у меня сын, не может, в конце концов, не быть!

В положенный срок родится третья дочка.

Отец воспринимает случившееся как серьезное несчастье, больше того — как откровенный и беззастенчивый обман.

Проходит время, крошка становится симпатичной, милой девочкой, кстати сказать, «папиной дочкой», но отец относится к ней с едва скрываемой неприязнью.

И так случается.

— Еще, — требует женщина.

Предлагаю вариант третий… четвертый… пятый…

Бывает, что дети с удивительной, я бы сказал, фотографической точностью повторяют своих родителей. И не только внешне, но и поведением, привычками. Повторяют и в слабостях. Как ни странно, но такое почти всегда вызывает не родительское умиление, а откровенное раздражение и мам и пап. Старшим начинает казаться, будто ребенок — упрек им.