Apтисткa безусловно может развиться технически, хотя от «бледности», «анемичности» иcпoлнeния едва ли она отделается. Это лежит, по видимому, в свойстве ее натуры, Если г-жа Гульбе покажется такая оценка ее искусства строгой, напомню, что она называет себя «русской Дункан»,

«Кому много дано, с того много и взыщется».

А еще больше взыскивают с того, кто сам берет на себя много.

«Смоленский вестник». – Смоленск. – 1913. – № 46. – С. 2

А. Беляев (под псевдонимом В-la-f) «Концерт Шевелева»

Шевелев Н.А. и Собинов Л.В. Из коллекции В.Н. Лапина

4 марта в дворянском собрании состоялся концерт Шевелева, Искандер, Стернад и Могилевского. Имя Шевелева и разнообразный состав исполнителей собрали довольно много публики. Первое место в этом концерте должно быть отведено Шевелеву. Его большой, – для зала дворянского собрания, даже слишком большой голос, звучал мощно и полно. Жаль, что этот богатый материал недостаточно «одухотворен». Пение артиста, не смотря на хорошую школу, безукоризненную фразировку и музыкальность, как-то «не захватывает». Но если певец и не захватил «эмоционально», то все-таки, доставил большое эстетическое наслаждение, хотя бы несколько и «рассудочного» характера.

С большим удовольствием отмечаю репертуар артиста и по этому поводу позволяю себе сделать маленькое отступление. Очевидно, большинство столичных гастролеров имеет весьма превратное мнение о таких провинциальных городах, как Смоленск. По их понятиям, сонная провинция живет еще в середине девятнадцатого столетия.

Идя на встречу вкусам того времени, нас усиленно угощают самой невозможной стариной. Рахманинов, Гречанинов, юный старик Mycоpгский для провинции лежат еще под семью печатями. Провинция «любит» «Два гренадера», «В тени задумчивого сада» и т. д.

Г-н Шевелев в этом отношении представляет приятное исключение. Из затасканного репертуара им был исполнен только один Таскин. Зато артист спел целый ряд чудесных романсов Рахманинова, был представлен и Myсоргский.

Г-жа Искандер – колоратурное сопрано. Тембр голоса артистки отличается удивительной мягкостью. Это не только дар npиpоды, но и результат итальянской школы. Так звучат скрипки Амати. Eсли бы г-жa Искандер не была «колоратурна», было бы еще лучше. И не потому, что у нее несовершенная колоратура, но потому, что колоратура в вокальном искусстве отживает свой век, да и, вообще вопрос, к чему ближе эта область пения: искусству или эквилибристике. Во всяком случае, увлечение «колоратурными головоломками», – увлечение формой, оторванной от содержания.

И все эти Алябьевские «Соловьи» то же, что фоpтепьянные пьесы, состоящие из крохотной темки и бесконечных каденсов «для шику». Удивляет, но не трогает, а ведь в последнем весь raison d'еtre искусства.

Г-н Стернад оставил бледное впечатление. Нет силы тона, нет музыкального темперамента, наконец, много фальши. В последнем, впрочем, надо оговориться. Скрипка г-на Стернада, от новых ли струн, потения рук, или слабости колков, – неизвестно, – «отходила» после каждого номера больше чем на пол тона. Трудно, поэтому определить: скрипка, или техника артиста виновата в фальши флажолетов в октав и в этом слепом блуждании по позициям.

В минус артисту приходится поставить и репертуар слишком «обывательский» и музыкально бесцветный.

Скрипка, – подарок Франца Иосифа, – действительно, хороша. А и добряк, должно быть Франц Иосиф!

Г-н П. Mогилевский еще весь «в периоде сложения». Техника не дурна, но еще далеко не закончена. Чувствуется связанность в сложных пассажах. Удар сильный, но динамических оттенков мало.

А, главное, пока над этим хаосом не чувствуется духа, организующего в определенном направлении весь этот материал художественного здания. Возможно, что два – три года определят «самобытность лица» пианиста. Во всяком случае, г-н Могилевский не производит впечатление человека, заболевшего артистическим недугом «хронического подавания надежд».

Аккомпанирует он хорошо.

Публика тепло принимала артистов.

«Смоленский вестник». – Смоленск. – 1913. – № 54. – С. 2

А. Беляев «Прогулки на гидроаэроплане»

Рис. С. Острова.

…Авиатор осмотрел наши шляпы. Моим «кепи» удовлетворился, натянув его мне больше на уши. Попросил снять пенсне, – чтобы не сдуло ветром. Легкую шляпу моего соседа авиатор заменил теплой вязаной «авиаторской» шапкой, закрывающей всю голову, кроме лица. Авиатор собственноручно натянул на голову моего товарища эту шляпу, чем вызвал восторг собравшихся на берегу мальчишек.

После того, как мы были превращены таким образом в авиаторов, наш «капитан» отдал приказ спускать аппарат на воду.

Пять или шесть рабочих подъехали в лодке, зацепили веревкой за одну из лодок гидроаэроплана и стали отвозить аппарат от берега, лавируя меж стоящих на рейде лодок и судов.

Когда все лодки остались позади, аппарат повернули к выходу из рейда.

Авиатор, стоя распоряжавшийся всеми этими работами, отставил свое кресло, освободив этим место для вращения рычага, пускающего мотор в ход, и не без труда повернул ручку рычага. Мотор стал выбивать дробь, и мы медленно начали продвигаться по бухте.

…Гидроаэроплан помчался со скоростью хорошей моторной лодки, вспенивая воду. Авиатор делал по бухте большой полукруг, чтобы направить аппарат в открытое море, против встречного ветра.

Это «водяное» путешествие показалось мне довольно продолжительным, может быть потому, что скорее хотелось подняться в воздух. Мы описали дугу. Мол под маяком остался вправо, перед нами было открытое море.

Авиатор поставил мотор на максимальную скорость, оглушительная дробь перешла в однотонное жужжание, которое казалось, стало тише. Лодки нашего аппарата резали волны, оставляя за собой пушистую полосу пены.

Чем дальше выезжали мы в открытое море, тем выше были волны, и тем больше качало наш аппарат.

Это уже не было «плавание». Наше движение походило на полет над водой отяжелевшей птицы.

Наступил момент отделиться от воды.

Авиатор с напряжением поворачивал рычаг. Хвост аппарата коснулся воды, передняя часть лодок приподнялась. Волны бросают под лодки целые водопады и разбиваются в белое облако. Точно какое-то сказочное чудище разыгралось с волнами… Волны бьют все сильнее, и при каждом ударе аппарат неравно дрожит и как раненая птица, делает порыв вверх, стараясь вырваться из этой кипящей белой пены. Но тяжесть одолевает…

Авиатор, покрасневший от усилия, «взнуздывает» аппарат вверх, и гидроаэроплан, повинуясь этому движению, как лошадь становится на дыбы, почти отделяясь от воды. Но сила тяжести побеждает опять, и аппарат снова грузно шлепается в воду своими лодками, поднимая тысячи брызг и весь содрогаясь.

Еще прыжок, и еще падение… Так аппарат начинает скакать над водой все более и более гигантскими прыжками. И чем выше прыжок, тем с большей силою ударяется о воду.

Но вот постепенно удары начинают ослабевать. Еще несколько прыжков – и мы уже совершенно отделились от воды. Последний раз коснулись лодки своим задним краем хребта большой волны, разбили его в облако белой пыли. И сразу поднялись над водой на несколько саженей. Аппарат еще раз нырнул вниз, но уже не коснулся воды.

Наконец мы в воздухе! Море под нами уходит все ниже. Ветер начинает дуть с такой силой, что мешает смотреть. Веки закрываются и надо усилие, чтобы раскрывать их.

Мы поднимаемся все выше и одновременно заворачиваем к заливу. Аппарат наклоняется на повороте, и мы видим берег. Но как он изменился с высоты! Домики окружающие залив, кажутся не белыми, а красными, потому что сверху мы видим только их черепичные крыши. Белой ниточкой тянется у берега прибой. А вот и люди на пляже, – черные точки. Они машут нам шляпами и зонтиками, мы отвечаем на их приветствия и двигаемся вдоль залива.