Винделор шагнул к столу, где лежала карта — потёртая, исчерканная, — сворачивая её быстрыми движениями. Взгляд скользнул к Мику, задержавшись на дрожащих руках.

— Ты прав, старик, — бросил он, голос ровный, но с насмешкой, скрывавшей беспокойство. — Метель ушла, и мы уйдём. Но ты тут не раскашляйся без нас — кто тебе дрова колоть будет?

Мик усмехнулся, кашель сотряс его, он глянул на Винделора с прищуром:

— Не боись, умник. Я эту хижину строил, когда ты ещё под стол пешком ходил. Дрова найду, а ты следы за собой заметай — не то твои шакалы вернутся с ножом, что ты им подарил.

Илай поднялся, потянулся, хрустнув плечами, и начал складывать рюкзак. Консервы, патроны, игла для шитья звякнули в руках, взгляд то и дело возвращался к Мику. Кровь на полу жгла глаза, сердце ёкнуло. Он шагнул ближе:

— Это не просто кашель, да? Ты болен, Мик. Может, с нами пойти? Мы бы помогли.

Мик замер, кашлянул, отвернулся, вытирая кровь трясущейся рукой — рукав окрасился тёмным пятном. Голос хрипел, но звучала усталость, не злоба:

— Не лезь, говорю. Я свой путь прошёл — от «Тридцать второго» до этого леса. Вам своё идти, мне тут остаться. Не тащите старика за собой, он вам обузой будет.

Илай сжал губы, кивнул, отступив к рюкзаку. Пальцы теребили иглу. Хижина дышала старостью — стены из брёвен скрипели, шкуры пахли зверем и временем, потолок нависал, как небо в бурю. У печи стояла жестянка с выцветшей надписью — «Made in…» — осколок рухнувшего мира. Рядом лежали травы, их горький запах смешивался с дымом и смолой. Пол был усыпан золой, щепками и пятнами крови — следами уходящей жизни.

Винделор закинул рюкзак на плечо, хлопнув по столу с царапинами от их ножей:

— Прощаемся, старик? Спасибо за уроки — ловушки твои запомню. Может, свидимся, если лес не сожрёт тебя раньше.

Мик шагнул к порогу, протянул карту — старую, с пометками, нанесёнными вчера дрожащей рукой:

— Бери. Обходите долину и горы, идите лесом — там меньше шакалов. Держитесь подальше от тех, кто молится мёртвым машинам — они пустые, как ветер. С двумя картами обойдёте невзгоды.

Илай медлил, глядя на старика. Хотел сказать, что ещё не поздно, что нельзя оставлять его умирать в хижине, где снег забьёт щели, но промолчал. Мик выбрал — это был его дом, его могила. Винделор взял карту, кивнул, уголок губ дрогнул в улыбке, и он шагнул к двери, где снег сверкал под солнцем. Илай задержался, протянул Мику иглу — потёртую, что носил с собой:

— Возьми. Ты мне больше дал, чем я думал. Спасибо, Мик.

Мик кашлянул, взял иглу, пальцы дрогнули, сунул в карман, буркнув:

— Сентиментальный ты, мальчишка. Идите, не тратьте время. — Помолчав, он шагнул ближе, положил руку на плечо Илая, голос смягчился: — Живи так, чтоб не стыдно было перед тем, кто сверху смотрит. Это всё, что могу дать.

Илай кивнул, глаза блеснули, он закинул рюкзак на плечо и шагнул за Винделором. Мик стоял в проёме, не закрывая дверь, следя за их силуэтами, что таяли среди деревьев. Взгляд его был долгим, без жалости, с каплей гордости. Он вздохнул, прислонился к косяку, провёл пальцами по виску и закрыл глаза. Снег хрустел под сапогами, лес лежал тихий, бесконечный, дым хижины поднимался тонкой струйкой в ясное небо. Через десяток шагов Илай оглянулся — силуэт Мика растворился в тени.

Он повернулся к Винделору, голос стал шёпотом:

— Мик долго не протянет, да? Эта кровь… он умирает?

Винделор шёл вперёд, снег скрипел, он ответил, не оборачиваясь:

— Не нам решать, Илай. Он свой путь выбрал, мы свой идём.

Илай кивнул, сжал кулаки в перчатках и пошёл следом, глядя на лес. Мик не доживёт до весны — кровь и дрожь рук сказали больше слов. Но тепло его руки, слова о тех, кто сверху смотрит, остались с ним, как угли, что грели в хижине, ставшей на неделю домом. Путь к Чёрному морю ждал, а хижина затихала позади, унося тень старика, что дал им больше, чем они могли взять.

Лес встретил их тишиной, живой после семи дней метели. Её вой сменился слабым шорохом снега, осыпающегося с ветвей, как дыхание уходящей зимы. Снег хрустел под сапогами, свежий и чистый, словно стекло, уцелевшее после падения мира. Каждый шаг отдавался эхом в белом безмолвии, что тянулось до горизонта. Винделор шёл впереди, рюкзак покачивался на плече, карта Мика лежала в его руке — потёртая, исчерканная, но ясная: лесом, а не долиной, где мародёры могли поджидать за каждым сугробом. Илай следовал за ним, чуть сгорбившись под тяжестью рюкзака. Дыхание вырывалось паром, растворяясь в морозном воздухе, пропитанном запахом льда и сосновой коры. Лес был пуст — ни птиц, ни следов, только голые деревья тянули ветви к небу. Их стволы чернели на фоне снега, а поваленные брёвна лежали в сугробах, укрытые белым, как могилы, что они видели неделю назад, когда впервые вошли в эту чащу.

Снег скрыл следы прошлого, но не стёр его полностью. Винделор и Илай шагали по пути, которого больше не было видно, но который всё ещё существовал. Так и с жизнью людей — следы тех, кто ушёл, кажутся затерянными, но они всё ещё ведут куда-то, если знать, куда смотреть.

Солнце висело низко, бледное и холодное, бросая длинные тени, что скользили по снегу, как призраки старого мира, давно растворившегося в слухах и пепле. Ветер шевелил ветви, осыпая снег с лёгким шорохом, который падал на землю, оставляя борозды, тут же заметаемые новыми порывами. Лес казался бесконечным, укрытым белым саваном, скрывавшим следы прошлого. Илай смотрел на это, шаги его были медленными, но ровными. Тишина, давившая на уши, вдруг показалась ему слишком тяжёлой, как груз, что он нёс не только на плечах, но и в груди. Он кашлянул, голос прозвучал тихо, но ясно, разрывая безмолвие:

— Вин, а почему ты решил, что нам надо к этим фанатикам? К Чёрному морю? Что ты там ищешь?

Винделор не остановился, но замедлил шаг, бросив взгляд через плечо. Его лицо, обветренное, с лёгкой щетиной, было спокойным, но глаза прищурились, будто он ждал этого вопроса и уже устал на него отвечать — себе самому, в глубине души.

— Не знаю, Илай, что ищу, — сказал он, голос ровный, но с хрипотцой от мороза, цеплявшегося за горло. — Когда мой город сгорел, сестра пропала — горожане утащили её, убегая от огня. Я искал её, шёл по следам, но они размылись, прежде чем я понял, что их не догнать. Тётка, сестра отца, пару раз шептала, что у Чёрного моря есть место, где люди живут хорошо — спокойно, без ножей у горла. По пути я слышал то же от беженцев — все, кто уходил из городов, тянулись туда. Следы моего народа давно потерялись, но всё так или иначе вело к этому месту. Фанатики, может, и странные, но если там безопасно, как Мик говорил, то это лучше, чем города, где я был. Я их повидал — везде одно: грязь, драки, разруха и обман. Оседать там не хотел. А потом ты появился, и я обещал тебя доставить — к чему-то, что хоть немного похоже на безопасность.

Илай кивнул, поправляя рюкзак, сползавший с плеча, и шагнул ближе. Снег скрипнул под сапогами, оставляя глубокий след, который тут же начал таять под слабым солнцем.

— Значит, ты сестру уже не ищешь? — спросил он, голос стал тише, но любопытство дрожало в нём, как лист на ветру. — Или всё ещё надеешься?

Винделор хмыкнул, свернув карту и сунув её в карман. Пар вырвался изо рта, заклубившись в воздухе, и он ответил, глядя на тропу впереди, где сугроб перегородил путь:

— Надежда — штука упрямая, Илай, но я не дурак. Шансы её найти близки к нулю — слишком много лет прошло, слишком много дорог разошлось. В глубине души я это знаю, но всё равно иду туда, куда она могла уйти. Может, ради неё, может, ради себя — чтоб не просто шататься без цели. А ты что, в их бога веришь? Мик говорил, они с машиной разговаривают.

Илай пожал плечами, шагнув к поваленному дереву, лежавшему поперёк тропы, укрытому снегом, как старый страж, рухнувший под тяжестью зимы. Он сел на него, рюкзак с глухим стуком упал рядом. Снег осыпался с ветвей, оставив борозду, которую тут же замело ветром, и он сказал, глядя на Винделора: