Валентин Стенич «Мы никогда не позабудем…» Мы никогда не позабудем, веков отряхивая пыль, дарованную ныне людям великолепнейшую быль. Идет июльскими ночами «могуч и радостен», как встарь, в венце и тоге за плечами вдоль Невки Медный Государь, Металлом царственных велений обрывки слов звучат в тиши: Мой вскормленник, Владимир Ленин, великий подвиг заверши; Восстания огонь угрюмый бросай в октябрьскую метель!.. Мои антихристовы думы свершить – уделом не тебе ль?.. Ну, где же ты? Скорей! Не мешкай завещанный переворот!.. И сардонической усмешкой неправильный кривится рот. «Наркомвоен отрывисто чеканит…»
Наркомвоен отрывисто чеканит Главе правительства сухой вопрос. И у широкого окна очками Поблескивает строгий Наркомпрос. Каким-то нереальным фейерверком Разбрасываются обрывки фраз: «Товарищ! назначенье Главковерхом Вам принесет сегодняшний приказ… Волнения рабочих в Вашингтоне!.. Восстанием охвачен Будапешт!..» И взор усталый машинистки тонет Под грудой зашифрованных депеш. Наркомфинансов с Наркоминоделом Беседуют о пониженьи цен. И странно-чужд в дворцовом зале белом Нерусский председателя акцент. О, эти люди, твердые как камень. Зажженные сигнальные огни!. Их будут чтить веками и веками, И говорить о них страницы книг. И летописец пламенной свободы Восстановит восторженным пером Закуривающего Наркомпрода И на столе у Наркомзема бром. Киев 1918. Вас. Федоров «О, повторимость песен спетых…» О, повторимость песен спетых, искрящиеся зеркала, седая, злая муть легла на ваши радужные светы… Тону душою несогретой в отчаяньи, что стелет мгла. …Вы слышали? – Он умер, Томас Гдан, в какой-то Индии, в безвестном где-то… Что-ж мне осталось? – выцветшие строки газетной вырезки бессмысленно читать. да по моренам родины жестокой как привидению ненужному блуждать: волнующей влекущий голос барда не кинет в кровь мою желанный крик: «Эдварда»… «Мой Мункен Венд, я знаю – непохожи…» Мой Мункен Венд, я знаю – непохожи вы на того, с кем я была знакома… С какою болью вам, нечаянный прохожий, вчера шепнула я – рассеянная –: «Томас…» Не вам понять какой мечтой влекома страдалица душа! Вот вы ушли… и что же? мне тягостен покой родного дома… совсем одна… Ничто мне не поможет! Свинцовый сон сомнет – и снова, из тумана давно-минувшего, звериный глянет взгляд… вся задрожу, впивая сладкий яд… руками стисну грудь – так я встречала Глана! …и вдруг проснусь. Кто постучит в окно? – Лопарь, животное… теперь ведь все равно. P. S. Итак, вы иль Гильберт томитесь жаждой тела Эдварды Мак? – Ну, что-ж… берите смело! Из архива Эдварды 23 май 1921. Олег Эрберг «Мы торговали воском и ладаном…» Мы торговали воском и ладаном, и от неба совсем посинели; а багдадские персы молились и меняли деревянную печень и мясо полишенеля. Священен пот умирающего шиита в унавоженном верблюдами квартале. И длительна полночь Гарун-аль-Рашида, когда в предбаннике под Сородой мы щекотали. И когда мы с'ели нашпигованного гусем, полшенеля Гасана, пришли из кизекового леса и принесли нам золотых фазанов семь грязных юношей из сонного Эфеса. А когда мы тонули в море, от арабских акул причал ища, вспомнили, что не было церквей в Бассоре. А с неба ухмылялось блаженное лицо царя Алексей Михалыча. «В тумаке фонари тяжелы и неярки…» В тумаке фонари тяжелы и неярки. Как душу уберечь от томной мокроты?… И вечер звезды выбросил в Гайд-паркс из «Общества презренья бедноты». Напудренный парик в Вестминстерском аббатстве на шторах хартий золотых пустынь, – Аббат о кознях лунных мастурбаций читает внятно мерную латынь. Расскажут мясники туманной кровью с крыш, как в воловьих шкурах индульгенцию таят. И над парламентом алжирская мартышка кривлялась, как ирландский депутат. И каждый кэб кричит аббату: «Ав-ва», и шепчет брань молитвою бичей, и желтогрязная и мутная канава качала ватных королевских голубей. Какой квартал игрушечный мне снился? Какой удел таинственный мне дан? И вот аббат звездой перекрестился, принявши Темзу за Иордан. |
