«Я молюсь тебе сгустками крови…» Я молюсь тебе сгустками крови. Ядом язв, белизною души. Это ты мою кровь приготовил. Вез меня мою жизнь порешил. Золотая душа гильотины Миллионами стоптанных глаз. Как клещами впивается в спину Убегающего от вас. Мне хотелось бы черной неволи, Монастырского скудного дня – Чтобы харкали кровью мозоли На опухших ногах у меня. Чтобы эти слепые молитвы Добрели до тебя, точно мать, Что шатаясь пришла к полю битвы Над зарубленным сыном рыдать. Янв. 1921.
Вячеслав Ковалевский «Трауермарши. Ребра…» Трауермарши. Ребра Горизонтов в теле коммун. Гипнотизирует кобра Неповторяемых лун. Нищую губ мерку К телу любви кто? Дни на ресницах меркнут, На пуговицах пальто. Взмыленных тел оратория. Запах морей в губах. Страсть или тихое горе В горницу вносит судьба? Глаз декретический росчерк. Слов и ночей сулема. – Качай твои рыжие рощи Над тихо сходящим с ума! На крови, на страсти бренной Молодость сожжена. О, тело твое вербена. Ни любовница, ни сестра, ни жена. 1921 «Еще одну память на старость…» Еще одну память на старость. Меж книг, ерунды и страстей. Кровь бившую в ночи гитарой Неведомых скоростей. Последнюю, верьте, цыганку, Сжигаю костром на зарю. – Всю жизнь и поэмы – цыгаркой. Захлебываясь, раскурю. Глаза, обожженные скулы И душною домною рот, – Пляши! Я ослеп, Мариула, Безпамятствую как крот! Пляши! Я не помню. О стены Кровь бьется в орбитах гитар. Вся страсть, все иные системы Дыханье и этот загар. Бей пол! На прилавках гитары Разменивай плечи на дрожь! – У сердца графины угара, И синий, как сумерки, нож. Май, 1921. Наталья Кугушева «О, трудный путь заржавленных разлук…» О, трудный путь заржавленных разлук. Вино отравленное вкусом меди! Сожженных губ – похожих на золу – Не зачерпнет надежд веселый бредень Колесами раздавливает час На пытке медленней распластывает тело. И снова ночь тугая как печаль, И снова день пустой, бескровный, белый. Лишь ожиданье шпалами легло, Под паровозным растянувшись стуком. Осколки слов разбившихся стеклом Царапают целованные руки. Тарас Мачтет «Незабудки в сухарнице…» Незабудки в сухарнице. Леденчики. Семь комнат. Ослан-Мурза В зимний вечер. Альги Наброски по стеклу там за. Кувшинчики но сланцу. Лины Пряничный домик. Смолки, Цепочки шпата и) опилки – Вишневка. Чашечки в шелке. Девочки около стола. Сливы. Пешком с вокзала. Сборы. Красивая Мечь. Ульи Из Чудского займища. Пришла. Венчики по долу: дали. Кузнечики и майские жуки. Капельки, капельки. Рушники В зимний вечер. Приборы. В сгоревшем флигеле пережни. Пешком с вокзала. Кузнечики. Семь комнат… Дзинь. Варвара Монина «Сон завалил камнем…» Сон завалил камнем И воздуха пожар И боль, сжатую руками. Хлынувшую к глазам. И все – что листвой напелось, Голосом и долгой весной – Встало мертвым, белым Облаком под синевой. Мне ли, мне ли это, – Чтобы только и вспомнить могла: Сгорбленные эполеты Лермонтова, Хлынувший сумрак глаз, Стих, как молния тревожный, Перестреленной свист струны. Бумаги гусиную дрожь И подпись – пятна луны. И в мертвый, рухнувший кручей, Не забить в каменный сон: Так – любил и мучил, Любил и мучился он. Федор Сологуб «Не знаю лучшей доли…» Не знаю лучшей доли, С сумою, с посошком Итти в широком поле Неспешно, босиком. Вздыхают томно травы В канавах вдоль дорог. Безшумные дубравы Не ведают тревог. Не спорит здесь с мечтами, Не шепчет злую быль Под голыми ногами Податливая пыль. В истоме знойной лени Даря мне холодок, Целует мне колени Прозрачный ручеек. Легки и звонно зыбкие Стихи в душе звенят, Как ландышей улыбки, Как томный запах мят. И всем я чужд отравам, Когда иду босой По придорожным травам, Обрызганным росой. |
