Въ другихъ выходкахъ Лебона, которыя мы обойдемъ молчаніемъ, гильотина играла непосредственно роковую роль. Вообще никогда еще, со времени Калигулы и Домиціана, бредъ величія не требовалъ себѣ такихъ кровавыхъ жертвъ. Въ Ліонѣ бывшій комедіантъ Колло д’Эрбуа приказалъ однажды утромъ революціонному трибуналу арестовать, допросить и судить какого-то юношу до истеченія дня. Вечеромъ, когда онъ сидѣлъ за столомъ, при звукахъ оркестра, среди настоящей оргіи съ палачами и вакханками, входитъ судья и докладываетъ ему на ухо, что послѣ самаго строгаго разслѣдованія дѣла судъ убѣдился въ невиновности юноши и полагаетъ его отпустить на свободу. Колло, не глядя на судью, поднимаетъ голосъ и говоритъ: «Я приказалъ вамъ наказать этого человѣка; я хочу, чтобы онъ погибъ до истеченія дня. Если щадить невинныхъ, слишкомъ много виновныхъ избѣгнутъ кары. Ступайте!» Музыка и разгулъ не прерывались, и часъ спустя молодой человѣкъ былъ разстрѣлянъ.

Тэнъ приводитъ цѣлый рядъ именъ комиссаровъ, дѣйствовавшихъ такимъ же образомъ и ополчавшихся противъ слишкомъ снисходительныхъ судей, ими же самими назначенныхъ. Лебонъ, Бернардъ, Дартигуатъ и Фуше отдавали вторично подъ судъ по тому же самому дѣлу обвиненныхъ, которые были торжественно оправданы ихъ же трибуналами. Пріёръ, Во и Лебонъ сажали въ тюрьму судей и присяжныхъ, если они не приговаривали подсудимаго къ казни. «Перечить непогрѣшимому депутату! — восклицаетъ Тэнъ: — уже это одно было для него оскорбленіемъ. Депутатъ ради собственнаго достоинства долженъ наказывать непослушныхъ, хватать оправданныхъ и жестокостями питать свою жестокость». Можно сказать, что это роковое время внесло въ анналы патологіи новый недугъ — манію убійства и крови, которая дѣйствовала на подобіе заразы. Лекиньо и Лебонъ сажали палача съ собою за столъ. Монетье самъ отправлялся въ тюрьму за обвиняемыми, сопровождалъ ихъ въ судъ, осыпалъ ихъ бранью, если они старались защищать себя, и въ офиціальномъ костюмѣ присутствовалъ при ихъ казни. Фуше смотрѣлъ въ лорнетъ изъ своего окна на избіеніе двухъ сотъ ліонцевъ. Фреронъ лично распоряжался въ Тулонѣ первымъ большимъ побоищемъ на Марсовомъ полѣ. Лебонъ, съ балкона, предъ которымъ совершалась казнь, пріостановилъ экзекуцію, когда жертва уже была привязана къ доскѣ, развернулъ газету и въ продолженіе десяти минутъ читалъ и комментировалъ побѣдныя депеши, а потомъ, обратившись къ жертвѣ, сказалъ: «Ну, отправляйся теперь, негодяй, и сообщи тебѣ подобнымъ новость о нашихъ побѣдахъ». Жавогъ, къ которому молодая женщина обратилась съ просьбой пощадить мужа, отвѣтилъ ей: «Хорошо, милая, завтра онъ будетъ у тебя», — и на другой день приказалъ разстрѣлять его и похоронить въ саду при его домѣ.

Но манія кровожадности достигаетъ самыхъ ужасающихъ размѣровъ въ лицѣ Карье, у котораго и помѣшательство принимаетъ наиболѣе явныя формы. Оно, очевидно, сопровождается галюцинаціями. На трибунѣ онъ пришелъ однажды въ такой азартъ, что началъ саблей сбивать свѣчи, какъ будто имѣлъ предъ собою головы «аристократовъ». Онъ не иначе могъ говорить, какъ съ бѣшеными жестами и яростными ругательствами, — и не только съ жертвами или просителями, но и своими чиновниками и помощниками, въ какомъ бы высокомъ званіи они ни состояли. Администраторы департамента осторожно открывали къ нему дверь, чтобы сначала убѣдиться, не находится ли онъ въ припадкѣ бѣшенства и можетъ ли онъ ихъ выслушать. Предсѣдателю военной комиссіи, который заявилъ, что до совершенія казни нужно произвести судъ, онъ крикнулъ: «Такъ ты, старый мошенникъ, старый… хочешь судить? Такъ суди же, но если въ два часа вся тюрьма не будетъ пуста, я тебя разстрѣляю со всѣми товарищами». При этомъ его взгляды и его жесты были такъ дики и онъ навелъ такой ужасъ на предсѣдателя, что тотъ черезъ нѣсколько дней умеръ отъ нервнаго потрясенія. Какъ помѣшанный и изступленный, Карье размахиваетъ саблей, бьетъ и дерется. Онъ грозитъ снести голову своей саблей первому, кто заговоритъ о припасахъ; онъ гоняется съ саблей въ рукахъ но улицѣ за просителями, притискиваетъ генерала Мулена къ окну и колотитъ его. Жажда крови становится у него тѣмъ слѣпымъ, патологическимъ инстинктомъ, который заставляетъ взбѣсившуюся собаку кусать все, что ей попадется на пути. Ему мало тѣхъ сотенъ несчастныхъ вандейскихъ бѣглецовъ, безоружныхъ крестьянъ, женщинъ, дѣтей, которыхъ онъ можетъ толпами топить въ Луарѣ или толпами разстрѣливать. Онъ съ воплемъ просилъ, чтобы ему указывали и доставляли все новыя и новыя жертвы. Въ революціонномъ клубѣ города Нанта онъ кричитъ: «Всѣ богачи, всѣ купцы — грабители и враги революціи; доносите мнѣ на нихъ, и голова ихъ у меня въ мигъ скатится съ плечъ подъ ударомъ національной бритвы; доносите мнѣ на фанатиковъ, которые по воскресеньямъ закрываютъ свою лавку, — я ихъ гильотинирую». Или: «Я вижу здѣсь оборванцевъ въ лохмотьяхъ; вы здѣсь въ Ансени такъ же глупы, какъ въ Нантѣ. Развѣ вы не знаете, что имущество и богатство этихъ толстыхъ купцовъ принадлежитъ вамъ, и развѣ у васъ тутъ нѣтъ рѣки?.. Голубчики мои санкюлоты, пора вамъ, въ свою очередь, насладиться жизнью; дѣлайте мнѣ доносы; мнѣ достаточно свидѣтельства двухъ добрыхъ санкюлотовъ, чтобы снести головы жирнымъ купцамъ»…

Но этотъ якобинецъ, съ помутившимся умомъ, хуже бѣшеной собаки, ибо онъ наслаждается мученіями своихъ жертвъ, онъ упивается зрѣлищемъ агоніи. Онъ справляетъ свои гадкія оргіи на баркахъ, гдѣ сотни жертвъ ожидаютъ страшной минуты, когда, связанные по-парно, они будутъ ввергнуты въ пучину широкой Луары. Онъ открыто признается въ удовольствіи, какое ему доставляетъ видъ предсмертныхъ мученій. «Я никогда такъ не хохоталъ, — говоритъ онъ, — какъ глядя на гримасы, какія дѣлали эти патеры, умирая». — «Это негръ, — говоритъ Тэнъ, — который держится за бока отъ хохота при видѣ судорогъ посаженнаго на колъ человѣка». Въ наслажденіяхъ предсмертными муками патеровъ могъ имѣть свою долю вліянія дикій фанатизмъ. Но Карье не менѣе наслаждается видомъ смерти дѣвушекъ и дѣтей. Несмотря на протесты революціоннаго трибунала, онъ приказываетъ казнить безъ суда 24 человѣка, въ числѣ которыхъ было нѣсколько женщинъ и молодыхъ дѣвушекъ; несмотря на протестъ того же суда, онъ лично приказываетъ казнить ремесленника и крестьянъ, въ числѣ которыхъ былъ мальчикъ 14-ти лѣтъ и два мальчика 13-ти лѣтъ. Карье самъ ѣдетъ на извозчикѣ къ мѣсту гильотины и слѣдитъ за казнью. Кто пожелалъ бы обвинитъ Тэна въ пристрастіи и въ преувеличеніи при изображеніи якобинства, тотъ пусть прочтетъ описаніе казни мальчика, который былъ слишкомъ малъ ростомъ для гильотины, такъ что шея у него не приходилась подъ ножъ, а пришлась голова; уже привязанный къ доскѣ, онъ спрашиваетъ палача: «Будетъ ли ему очень больно?» Палачъ не перенесъ зрѣлища и умеръ черезъ нѣсколько дней, а якобинецъ, который все видѣлъ и все слышалъ, поставилъ на его мѣсто другого палача и продолжалъ свое кровавое дѣло, пока эшафотъ не провалился подъ его ногами и не сбылось его мрачное предсказаніе, которое, какъ мучительный призракъ, носилось передъ нимъ: «Я увѣренъ, что мы всѣ попадемъ подъ гильотину одинъ за другимъ».

Эти комиссары Конвента представляютъ собою часто психологическую загадку. Въ вѣкъ просвѣщенія и въ странѣ съ утонченной и изнѣженной культурой появляются подъ вліяніемъ политическаго изступленія и безграничной, безотвѣтственной власти типы нравственнаго извращенія, подобія которымъ нельзя найти даже въ самые мрачные моменты языческаго цезаризма; и что замѣчательно — виновниками этой дикой оргіи являются не только хищныя и преступныя натуры, но подъ-часъ люди, которые были не хуже другихъ до своего припадка изступленія — и послѣ него опять стали обыкновенными людьми. Объ одномъ изъ самыхъ свирѣпыхъ комиссаровъ — Менье, очевидецъ, близко знавшій его, говорилъ, что все, что творилъ Менье въ теченіе 5–6 лѣтъ революціонной эпохи, было какъ будто слѣдствіемъ бѣлой горячки, послѣ которой къ больному возвратилось здоровье и онъ вернулся къ прежнему способу жизни, какъ ни въ чемъ не бывало. И самъ Менье о себѣ говорилъ: «Я не былъ созданъ для этихъ бурь». Тэнъ обобщаетъ это наблюденіе и примѣняетъ его ко всѣмъ товарищамъ этого комиссара.