Всѣ грубые и гадкіе инстинкты, которые сдерживаетъ въ дикихъ натурахъ зависимость отъ окружающаго ихъ цивилизованнаго общества, вырываются на просторъ подъ покровомъ безусловной власти и полной безнаказанности. Взгляните у Тэна на Дюкене — это какое-то подобіе «дога, который постоянно лаетъ и кусается и всего болѣе свирѣпъ послѣ того, какъ онъ насытился». Это сравненіе съ догомъ — какъ бы контуръ образа, наполненный у Тэна многочисленными фактами, придающими самому образу живую и ужасающую реальность. Не станемъ останавливаться на этихъ фактахъ и не будемъ также приводить грубыхъ и циническихъ выходокъ Дюмона съ просительницами, пришедшими умолять его о пощадѣ ихъ мужей. Публичныя оскорбленія, которыя онъ имъ наносилъ, издѣваясь надъ ними съ ордою своихъ пособниковъ, представляются неправдоподобными для страны, которая въ правѣ была гордиться рыцарскимъ обращеніемъ съ женщиной. Этотъ Дюмонъ{57}, съ «рожей бѣлаго негра», изъ деревенскаго стряпчаго сталъ "царемъ Пикардіи» и халифомъ на часъ; но онъ хорошо сумѣлъ воспользоваться своимъ халифствомъ, въ воспоминаніи о которомъ у него остались великолѣпно меблированный дворецъ и имѣніе въ четыреста тысячъ ливровъ. До невѣроятныхъ размѣровъ дошло также и проявленіе другихъ грубыхъ инстинктовъ, — пьянства, обжорства и распутства, — отъ самыхъ грубыхъ формъ, напоминающихъ лагерь Валенштейновскихъ наемниковъ, до самыхъ эпикурейскихъ… А что творили въ пьяномъ видѣ эти комиссары! Въ Тарбѣ Монетье, явившись въ революціонный трибуналъ весьма разгоряченный обильнымъ пиршествомъ, сталъ самъ допрашивать подсудимаго, бывшаго офицера, присудилъ его къ гильотинѣ и приказалъ казнить тотчасъ же, ночью, при свѣтѣ факеловъ… Па слѣдующее же утро, встрѣтившись съ предсѣдателемъ суда, Монетье говоритъ ему: «Хорошаго же страха нагнали мы вчера вечеромъ на бѣднаго Ласалля!» — «Какъ хорошаго страха?» — изумляется тотъ: — «вѣдь Ласалль казненъ!» — Диктаторъ забылъ, что онъ приказалъ совершить казнь. У одного отъ опьянѣнія развивается кровожадность, у другого являются нечистоплотныя замашки. Разсказавъ то, что продѣлалъ въ театрѣ Дартигуатъ — одинъ изъ худшихъ тирановъ юга, постоянно пьяный, Тэнъ имѣлъ право сказать: «на этотъ разъ обнаружился звѣрь въ своемъ естественномъ видѣ; весь покровъ, который соткали для него вѣка и въ который облекла его цивилизація, послѣднее человѣческое одѣяніе спали съ него: глазамъ предстало первобытное животное, свирѣпый и чувственный горилла, повидимому, укрощенный, но неизмѣнно торчащій внутри человѣка и выскочившій наружу въ болѣе гадкомъ видѣ, чѣмъ онъ былъ въ первые дни своего бытія, — подъ вліяніемъ диктатуры, сопровождаемой пьянствомъ».
Разгульная и распутная жизнь требуетъ большихъ расходовъ: диктатура доставляетъ нужныя для этого средства и много больше для удовлетворенія алчности и для наживы; баснословны грабительства, которыми наполнены составленные Тэномъ формулярные списки всесильныхъ комиссаровъ. Но все это представляетъ довольно обыкновенное явленіе, все это встрѣчается вездѣ, гдѣ люди могли безнаказанно злоупотреблять своей властью и удовлетворять своимъ страстямъ. Характерною особенностью якобинцевъ является съ точки зрѣнія Тэна то, что ихъ диктатура не только разнуздывала въ человѣкѣ животное, но доводила его до помѣшательства, пробуждала въ немъ, какъ выражается Тэнъ, безумца (le fou). У большинства этихъ «амбулаторныхъ сатраповъ» психическое равновѣсіе нарушено слишкомъ громаднымъ прыжкомъ отъ прежняго ничтожества къ безграничной власти, которой они облечены. Недавно они еще были у себя на родинѣ безвѣстными адвокатами или медиками, агитаторами мѣстнаго клуба; вчера еще они терялись въ массѣ Конвента, молча подавая свой голосъ, а теперь произвольно распоряжаются цѣлымъ департаментомъ; въ ихъ рукахъ имущество, свобода, жизнь полмилліона людей. Поэтому, подобно вѣсамъ, на которые возложена несоразмѣрная тяжесть, ихъ разсудокъ накренился. Ихъ притязанія не знаютъ границы. Многіе, не довольствуясь гражданскою властью, хотятъ командовать арміей, обращаются съ офицерами и генералами, какъ съ лакеями. «Я знать не хочу ни генераловъ, ни статскихъ, — говорилъ офицерамъ нѣкто Гастонъ, бывшій мировой судья; — что касается до министра, то онъ — пѣшка (chien dans un jeu de quilles); одинъ я долженъ здѣсь командовать, и вы будете мнѣ повиноваться». А товарищъ его объявляетъ, что генералы ни на что не нужны, что всѣ ихъ тактическіе и стратегическіе разсчеты, всѣ эти палатки, лагери и редуты — безполезны. Натискъ съ холоднымъ оружіемъ — вотъ отнынѣ единственная стратегія, подобающая французамъ. «Поэтому они только и знаютъ, что смѣщать генераловъ, разстроивать кадры, идти впередъ наугадъ, съ закрытыми глазами, расточать безполезно жизнь солдатъ, подвергать отрядъ пораженію, иногда подводить самихъ себя подъ смерть — и они бы все погубили, еслибы послѣдствія ихъ неспособности и кичливости не искупались героизмомъ офицеровъ и энтузіазмомъ солдатъ».
Какая разница между этимъ изображеніемъ и хвастливой эпопеей якобинства у Тьера, гдѣ якобинцамъ приписывалось спасеніе Франціи отъ нашествія непріятеля и организація первыхъ побѣдъ республиканскаго войска! Если самомнѣніе комиссаровъ доходило до такого безумія въ виду вооруженныхъ непріятельскихъ армій, то въ области внутренняго управленія ихъ произволъ не зналъ никакихъ предѣловъ; судъ, торговлю, промышленность, земледѣліе — они все ставили вверхъ дномъ. Въ своихъ депешахъ они хвастались разрушеніемъ и опустошеніемъ, которое производили — какъ будто въ этомъ заключалась ихъ миссія. Установивъ, что безграничность полномочій и безнаказанность пошатнули разсудокъ комиссаровъ и вызвали бредъ величія, Тэнъ слѣдитъ за тѣмъ, какъ умственное ихъ разстройство принимаетъ разныя формы, смотря по ихъ характеру и темпераменту. У однихъ пароксизмъ разрушенія и кровожадности протекаетъ быстрѣе; они приходятъ въ упоеніе отъ своей власти и поддаются лести, какъ, напр., Изабо, который послѣ проскрипціи начинаетъ играть въ Бордо роль снисходительнаго и популярнаго диктатора. Онъ съ удовольствіемъ смотритъ въ театрѣ пьесу, въ которой «пастушки свиваютъ изъ цвѣтовъ гирлянду, изображающую слова: «Изабо, свобода, равенство»; онъ милостивой улыбкой поощряетъ художника, который представляетъ ему гравюру съ надписью «Событіе, случившееся при Изабо, представителѣ народномъ». На улицѣ предъ нимъ снимаютъ шляпы, ему рукоплещутъ и кричатъ: «Да здравствуетъ Изабо, спаситель Бордо, нашъ другъ, нашъ, отецъ!» У товарища его Тальена, бывшаго сентябрьскаго убійцы, пароксизмъ кровожадности смѣняется безсмѣннымъ припадкомъ обжорства. «Сынъ повара изъ великосвѣтскаго дома, — говоритъ Тэнъ съ саркастической усмѣшкой, — Тальенъ, безъ сомнѣнія, сохранилъ фамильныя традиціи; вся его провинція для него лишь громадный буфетъ, и онъ, подобно метръ-д’отелю въ «Жиль-Блазѣ», съѣдаетъ все, что можетъ съѣсть, а остальное обращаетъ въ деньги».
Совсѣмъ иныя послѣдствія влечетъ за собой ненормальное состояніе ума у людей съ болѣе тяжелымъ и мрачнымъ темпераментомъ; оно сопровождается пораженіемъ всего нервнаго аппарата и постояннымъ, болѣзненнымъ раздраженіемъ. Тэнъ выставляетъ нѣсколькихъ представителей этого патологическаго типа. Ихъ изображеніе — рядъ скорбныхъ листовъ изъ трактата душевной патологіи. Возьмите, напр., Лебона: сынъ мелкаго судебнаго пристава, онъ былъ учителемъ въ школѣ ораторіанцевъ, присягнулъ новому церковному уставу и получилъ за это мѣсто деревенскаго патера; но приходъ не хочетъ его знать; его родная мать въ ужасѣ отъ того, что она считаетъ отступленіемъ сына отъ вѣры, сходитъ съ ума и попадаетъ въ домъ умалишенныхъ. Два года спустя, 28-лѣтній Лебонъ возвращается на родину членомъ Конвента и всемогущимъ проконсуломъ. Первымъ его дѣломъ — собрать своихъ прежнихъ прихожанъ и задать имъ вопросъ: «Кто бы изъ васъ подумалъ, что я возвращусь въ санѣ народнаго представителя съ безграничными полномочіями?»
На этой высотѣ у него закружилась голова, и онъ помѣшался на томъ, что его недостаточно уважаютъ и чтутъ. Когда, при его входѣ въ ложу, дамы, сидѣвшія въ первомъ ряду, не встали съ своихъ мѣстъ, онъ пришелъ въ бѣшенство, началъ бѣгать и яростно вопить противъ «франтихъ, которыя не хотятъ побезпокоиться ради представителя 25 милліоновъ людей; въ прежнее время для какого-нибудь принца всѣ бы уступили свое мѣсто, но вѣдь народный депутатъ поважнѣе самого короля». Этотъ образъ короля укореняется въ его мысляхъ, и онъ входитъ въ его роль, вездѣ чуетъ заговоры и козни и одержимъ какими-то припадками ярости. Въ Аррасѣ (во Фландріи) онъ на улицѣ слышитъ, что проходящая мимо него молодая дѣвушка говоритъ съ матерью по-фламандски. Это ему кажется подозрительнымъ. «Куда ты идешь?» — спрашиваетъ онъ. Дѣвушка, его не знавшая, отвѣчаетъ: «Какое тебѣ дѣло?» Лебонъ приказываетъ посадить въ тюрьму дѣвушку, вмѣстѣ съ ея матерью и отцомъ. На бульварѣ онъ встрѣчаетъ другую дѣвушку въ сопровожденіи матери, читающую книгу. Онъ требуетъ книгу, мать подаетъ ее; это былъ популярный въ то время романъ — «Кларисса», героиней котораго была добродѣтельная дѣвица. Протягивая руку, чтобы получить назадъ книгу, дочь сказала Лебону: «Въ ней уже, конечно, ничего нѣтъ подозрительнаго!» На это изступленный Лебонъ ударомъ кулака сбиваетъ съ ногъ дѣвушку, приказываетъ обыскать мать и дочь и самъ отводитъ ихъ въ полицію. Онъ пріѣзжаетъ въ Камбрэ; узнавъ, что тамъ, по составленіи протокола, отпустили домой женщину, продавшую бутылку вина дороже установленной Конвентомъ таксы, онъ какъ бѣшеный бросается въ городской магистратъ и требуетъ, чтобы всѣ присутствующіе прошли въ залу засѣданія. Дежурный чиновникъ отворяетъ ведущую туда дверь, но Лебонъ, который не знаетъ ни лицъ, ни мѣста, кричитъ съ пѣною у рта: «держи, держи негодяя, онъ убѣжитъ!..» Онъ выхватываетъ саблю, хватаетъ чиновника за шиворотъ, вцѣпляется въ него зубами и ногтями съ крикомъ: «я держу, держу его!» Наконецъ, съ ругательствами спрашиваетъ арестованнаго: «ты маркизъ?» — «Нѣтъ, — отвѣчаетъ тотъ — я санкюлотъ». — «Вы слышите, народъ? — кричитъ Лебонъ: — онъ называетъ себя санкюлотомъ! и вотъ какъ онъ принимаетъ доносъ на нарушеніе таксы! Я его смѣщаю; въ тюрьму негодяя!»
