7 Аббать Сіесъ.

На другой день послѣ торжественнаго открытія Генеральныхъ штатовъ, депутаты вернулись въ зданіе des Menus Plaisirs для провѣрки своихъ полномочій. Для третьяго штата, какъ болѣе многочисленнаго, была отведена большая зала, гдѣ наканунѣ засѣдали всѣ три штата въ присутствіи короля; для первыхъ двухъ штатовъ были отведены двѣ меньшія залы. Дворянство и духовенство тотчасъ и приступили къ провѣркѣ: третій же штатъ объявилъ, что провѣрка должна быть произведена сообща и что онъ не приступитъ къ провѣркѣ, пока къ нему не присоединятся прочіе штаты. Такъ начались пререканія между штатами: они происходили посредствомъ комиссій, въ которыхъ приняли участіе и правительственные комиссары, — и затянулись па нѣсколько недѣль, не приводя ни къ какому результату. Чисто организаціонный вопросъ превратился въ политическій, волнуя умы и раздражая страсти какъ въ самомъ Собраніи, такъ и внѣ его, въ Версалѣ и въ Парижѣ. Наконецъ, партія Сіеса, примѣнявшая къ политической организаціи ариѳметическую схему, — признававшая дворянство и духовенство меньшинствомъ, составляющимъ лишь два процента, взяла верхъ съ помощью демократическихъ страстей и увлеченія народовластіемъ внутри и внѣ собранія и довела дѣло до кризиса. По предложенію Сіеса, точнѣе формулированному безвѣстнымъ Леграномъ, депутаты третьяго штата объявили себя правомѣрнымъ Національнымъ собраніемъ, пригласили другихъ депутатовъ къ нимъ присоединиться и приступили къ провѣркѣ полномочій съ тѣмъ, что отсутствующіе утратятъ право на званіе депутата. Напрасно благоразумное и трезвое меньшинство протестовало противъ этого превышенія власти, напрасно краснорѣчивый трибунъ французской демократіи, Мирабо, предостерегалъ своихъ товарищей, что они выродятся въ тирановъ и что онъ предпочелъ бы жить при такихъ условіяхъ въ Константинополѣ, чѣмъ въ Парижѣ. Натискъ страстей и давленіе галлереи и общественнаго мнѣнія были такъ сильны, что революціонный принципъ преодолѣлъ и мало по малу сами депутаты первыхъ двухъ штатовъ стали примыкать къ Національному собранію, сначала священники (curés) изъ крестьянъ, потомъ и либеральное меньшинство дворянской палаты.

8 Мирабо.

Въ этомъ фактѣ заключалось не только самовольное рѣшеніе сословнаго вопроса, лишеніе дворянства и церкви ихъ издавнихъ политическихъ правъ, но — что еще было важнѣе — превышеніе власти относительно монарха, лишеніе его принадлежавшаго ему права принимать участіе въ коренномъ конституціонномъ вопросѣ — организаціи народнаго представительства. Наконецъ, всего существеннѣе было то, что во всемъ этомъ заключался захватъ депутатами третьяго штата (узурпація) верховной власти — присвоеніе себѣ значенія Учредительнаго собранія.

Все это не преминуло обнаружиться очень скоро. Правительство, наконецъ, всполошилось и рѣшилось вмѣшаться въ дѣло. Предположено было снова созвать Генеральные штаты въ парадное засѣданіе въ присутствіи короля, который долженъ былъ тамъ заявить свою волю. Но этикетъ требовалъ соотвѣтствующаго дѣлу убранства залы, и она была предоставлена декораторамъ безъ надлежащаго предувѣдомленія депутатовъ. Когда они въ свое время пришли ко дворцу, они нашли свою залу запертой. Въ возбужденномъ состояніи, увлекаясь трагизмомъ минуты, страхомъ реакціи и героизмомъ роли, которую они были готовы сыграть, депутаты отправились въ близъ лежащую залу (Jeu dе Paume) и тамъ, ещё болѣе разгоряченные ораторствомъ, поклялись не расходиться, пока не дадутъ Франціи конституціи. Нашелся среди нихъ только одинъ настолько твердый, что подписался протестующимъ.

Исторія любитъ такія сцены, и онѣ представляютъ благодарный предметъ для художника. И въ этомъ случаѣ собраніе въ залѣ игры въ мячъ увѣковѣчено живописцемъ. Но если принять во вниманіе послѣдствія, если взвѣсить принципъ, во имя котораго всё произошло, то нужно сказать, что это было проявленіемъ того же захватнаго права, которое проходитъ черезъ всю революцію, той же анархіи правовыхъ и нравственныхъ понятій, которая превратила «мирное обновленіе» Франціи въ кровавую революцію.

Самоволіе депутатовъ сдѣлало невозможнымъ сдѣлку между монархомъ и народнымъ представительствомъ. Оставалось одно изъ двухъ — или правительство должно было распустить превысившихъ свою власть депутатовъ, что вѣроятно привело бы къ острому приступу всеобщей анархіи или къ полному стушеванію правительственной власти, что и повлекло за собою хроническую анархію.

Могла ли декларація 23 іюня, возникшая при такихъ обстоятельствахъ, удовлетворить депутатовъ, какъ это полагаетъ Тэнъ? Несомнѣнно, королевское правительство сдѣлало въ своей деклараціи то, съ чего оно должно было бы начать. Оно указало рядъ реформъ и опредѣленно высказалось по жгучему вопросу объ отношеніяхъ между штатами. Конечно, Генеральные штаты могли положить декларацію 23 іюня въ основу своей дальнѣйшей политической дѣятельности тѣмъ болѣе, что главный поводъ къ раздору былъ устраненъ: дворянство само отказывалось отъ всѣхъ податныхъ привилегій. Согласившись на королевскую декларацію, Національное собраніе избѣгло бы столкновенія съ монархическимъ принципомъ и могло бы вводить реформы въ «единеніи съ королемъ»; или, какъ говоритъ Тэнъ, въ силу того, что на основаніи деклараціи «преобладаніе перешло бы къ депутатамъ третьяго сословія, они были бы въ состояніи законнымъ способомъ, безъ потрясеній, выполнить, умножить и привести къ окончанію съ согласія государя и черезъ него всѣ полезныя реформы».

9 Присяга въ Версалѣ въ «Jeu de Paume" 20 іюня 1789 г.

Но по поводу деклараціи 23 іюня невольно вспомнишь слова Шиллера, которыя такъ нерѣдко приходится примѣнять къ исторіи:

Was man von der Minute ausgeschlagen

Bringt keine Ewigkeit zurück.

Французская монархія пропустила время.

Дѣло въ томъ, что всѣ тогдашнія партіи видѣли въ деклараціи 23 іюня начало реакціи и побѣду феодальной придворной партіи надъ либеральнымъ министерствомъ вслѣдствіе того, что Неккеръ отсутствовалъ въ торжественномъ засѣданіи, гдѣ Людовикъ XVI обнародовалъ свою декларацію. Уже этого одного факта, что въ минуту всеобщаго томительнаго ожиданія существенныхъ реформъ королевскій манифестъ явился не залогомъ прогрессивныхъ стремленій правительства, а признакомъ его наклонности къ реакціи — уже этого факта было достаточно, чтобы внушить всеобщее недовѣріе къ нему. Не только поклонники новаго демократическаго принципа, но и приверженцы либеральной монархіи и даже умѣренные сторонники стараго порядка, какъ маркизъ де-Феррьеръ осуждали декларацію и оправдывали образъ дѣйствія Національнаго собранія, которое не обратило вниманія на нее. Они находили, что декларація запоздала, что обнародованіе ея было произведено безтактно и при оскорбительной обстановкѣ и что она была пагубна по своимъ послѣдствіямъ. Всѣ эти упреки легко подтвердить отзывами, заимствованными изъ записокъ современниковъ, стоявшихъ на сторонѣ короля противъ революціи.

Относительно того, что декларація запоздала, монархистъ графъ Ривароль совершенно согласенъ съ Бальи, защитникомъ Національнаго собранія и демократіи. — Бальи сообщаетъ свой разговоръ съ однимъ изъ министровъ, который его спросилъ нѣсколько дней спустя послѣ 23 іюня: «Почему же Національное собраніе не довольно? Если бы король издалъ 10 лѣтъ тому назадъ подобную декларацію, развѣ она не была бы принята съ восторгомъ?» — «Да, конечно, — отвѣтилъ Бальи, — 10 лѣтъ тому назадъ!». Такой же вопросъ ставитъ себѣ въ своихъ мемуарахъ Ривароль и объясняетъ плохой успѣхъ деклараціи прежде всего тѣмъ, что она появилась слишкомъ поздно: «Для дѣйствій людскихъ существуетъ такая же пора, какъ и для дѣйствій природы: шестью мѣсяцами раньше эта декларація была бы принята какъ величайшее благодѣяніе, когда-либо оказанное государемъ своему народу». На внѣшнюю обстановку засѣданія жалуется маркизъ де-Феррьеръ, сравнивая ее съ ненавистными для французовъ мѣрами, которыми старая королевская власть устраняла оппозицію парламентовъ (la séance royale offrit l'odieux appareil d'un lit de justice). Но оскорбительны были не только внѣшніе пріемы: оцѣпленіе зданія Генеральныхъ штатовъ войсками, предпочтеніе, оказанное привилегированнымъ депутатамъ, которыхъ впередъ впустили въ залу, тогда какъ депутаты третьяго сословія должны были долгое время ожидать у дверей подъ дождемъ; — болѣе оскорбительный вызовъ заключался въ самой мысли покончить все дѣло о преобразованіи государства однимъ королевскимъ манифестомъ послѣ того, какъ правительство заявило о своей несостоятельности, обратилось за совѣтами и указаніями ко всему французскому народу и собрало вокругъ себя его представителей. Эту мысль проводитъ между прочимъ Ривароль: «Другая причина неуспѣха деклараціи, — говоритъ онъ, — заключалась въ томъ, что король, собравши Генеральные штаты и явившись среди нихъ, чтобы самому покончить ихъ дѣло, не могъ нанести болѣе чувствительнаго оскорбленія (affront) столькимъ лицамъ, высланнымъ со всѣхъ сторонъ государства, чтобы дать намъ хорошіе законы. Этотъ поступокъ короля раздражалъ самолюбіе, обличалъ тщетность столькихъ засѣданій, до тѣхъ поръ происходившихъ, и сводилъ Собраніе къ совершенному ничтожеству въ глазахъ націи».