Катерине было только десять лет, когда у неё появилось жгучее любопытство по отношению к мужчинам, заглядывавшимся на сестру, — это причиняло ей страдание более тяжкое, чем зависть к музыкальным способностям Елены. Она ходила гулять в Люксембургский сад совсем одна, — ей в голову не приходило возиться с детьми её возраста. Она боялась их шумных игр, она считала их ребячливыми и часами бродила по саду, пока сестра сидела в гостиной, а мать, зимой часто до вечера не встававшая с постели, читала, читала без конца, разбрасывая по всей накуренной комнате окурки.

Нет, Катерина ходила в этот сад не ради детей. Она выбирала укромные уголки не потому, что ей хотелось быть одной, но из-за тех, кого она там встречала. Прислонившись к дереву, она делала вид, что стоит просто так, задумавшись, а на самом деле наблюдала за влюблёнными. Или же в часы, когда сад оживлялся, она бродила по той части его, которая находится между террасой и перекрёстком Медичи, и смотрела на группы смеющихся и болтающих молодых людей, как на мир, полный весёлых тайн; а эти женщины, с такой непонятной дерзостью присоединявшиеся к ним. Платья на них такие модные, что они снились Катерине по ночам, а какие они напудренные, намазанные, какие у них красные губы…

Она очень отдалилась от матери после приезда Елены. Но в 1897 году их сблизила общая страсть, возмущение по поводу свидания в Кронштадте и франко-русского альянса. Франция, страна свободы, — союзница русских палачей! Госпожа Симонидзе говорила, что царь потребует от Феликса Фора выдачи всех эмигрантов, революционеров, нигилистов… Девочка в ужасе просыпалась по ночам, она чувствовала, что на земле становится тесно и что скоро некуда будет спрятаться, что скоро уже будет невозможно, как бывало, просто переодеться и перебежать охраняемую границу, чтобы спастись от кошмара той или иной страны, — вырваться из средневековья и очутиться в сегодняшнем дне. Катерина возненавидела Феликса Фора.

Они больше не выезжали из Парижа. Это было самой существенной переменой в жизни семьи Симонидзе. Даже летом, когда город пустел, когда молодые люди покидали Люксембургский сад и его заполняли кормилицы, домашние хозяйки с детьми, которые без песка пекут песочные пирожки и сосут камушки, даже тогда горизонт Катерины оставался без перемен.

Как-то раз она застала Елену около фонтана Медичи с неизвестным ей, Катерине, молодым человеком. Это было для неё ударом. Она почувствовала презрение к сестре и быстро убежала.

Летом за табльдотом вместо католических юношей, ухаживавших за Еленой, сидели иностранцы. За столом Катерина невыносимо страдала. Пятна на скатерти, кольцо для салфеток, разговоры — всё было для неё пыткой. И когда в конце августа решено было переменить резиденцию, она отнеслась к этому как к приятной экскурсии. Они безвыездно жили в этом пансионе уже полтора года; всё это время господин Симонидзе очень аккуратно высылал деньги, и за пансион всегда было уплачено в срок. Возможно, что в августе он куда-нибудь уезжал — на дачу, может быть, но вдруг денежный перевод опоздал на три недели, и госпожа Желотт, хозяйка пансиона, отпускала на счёт госпожи Симонидзе такие замечания, что как только пришли деньги, госпожа Симонидзе заплатила и съехала.

На этот раз семья сняла одну большую комнату в отеле. Кроватей было только две. Конечно, Катерина спала с матерью. Ей это было физически настолько неприятно, что, когда тушили лампу, она тихонько начинала плакать. Лампа была большая, керосиновая и настолько усовершенствованной системы, настолько современной, что, как только она начинала коптить, приходилось звать коридорного, потому что дамы этой системы никак не могли освоить. Коридорному было лет двадцать; убирая комнату, он часто засучивал рукава. Катерина смотрела на его руки и угадывала под рубашкой мускулы, которые ей напоминали статуи в общественных садах. Но Альфред, всегда норовивший неожиданно зайти в комнату к дамам, смотрел во все глаза только на Елену. А Елена даже не замечала, что он существует. На улице она интересовалась студентами Политехнического института.

В 1898 году они переезжали раза четыре-пять из гостиницы в гостиницу, из пансиона в пансион. Табльдоты чередовались с обедами у себя в комнате, приготовленными на спиртовке, которую приходилось поспешно прятать, когда кто-нибудь стучал в дверь. А эти завтраки в дешёвых ресторанчиках, когда, чтобы не выйти из бюджета, надо десять раз прикинуть, что заказать! Периодически госпожа Симонидзе утверждала, что можно жить только в пансионе, — по крайней мере каждый день обедаешь. Но зелёные бобы с нитками, и всё тот же соус с каперсами были так противны, что они — что же делать? — всё-таки возвращались к дешёвым ресторанчикам: еда плавала в сале, телятина жестковата, в пирожках можно было найти всё, что было недоедено накануне, а дешёвое рубленое мясо, а сухой сырок, который вам кладут на тарелку и говорят: «Надеюсь, вы будете довольны!» — голосом, не терпящим возражения… Случалось, что в конце месяца ходить в ресторан два раза в день было уже не по карману, и они засиживались в кафе за чашкой кофе с солёными сушками. Случалось, что в конце месяца они не выходили из комнаты, — уж лучше обойтись банкой варенья… Госпожа Симонидзе читала и курила. Елена просто курила. Катерина, прижавшись носом к стеклу, смотрела в окно. Ни госпожа Симонидзе, ни Елена ни разу не подумали о том, что они могли бы работать и тем улучшить своё положение. Деньги сваливались с неба при помощи почты, они приходили издалека, от проблематического господина Симонидзе, у которого были нефтяные источники. С жизнью эти деньги никакой связи не имели. По правде сказать, дамы над этим просто не задумывались. Деньги то приходили, то не приходили, и всё тут. После какого-то числа начиналось ожидание почтальона. Возникало опасение, что письмо, извещавшее о последней перемене адреса, не дошло до Тифлиса или что его пришлось пересылать в Петербург или Турцию. Когда деньги, наконец, приходили, госпожа Симонидзе проявляла максимальную для неё предусмотрительность и покупала разом несколько сот папирос: в прошлый месяц она осталась без папирос, а это приводило её в такое нервное состояние, что когда она три-четыре часа не курила, у неё начинали дрожать руки.

V

Улица Блез-Дегофф — улица спокойная, и вначале семья Симонидзе обращала там на себя внимание: оттого, что они иностранки, оттого что они вставали в полдень и позже, целыми днями не выходили из дому, много принимали, особенно мужчин, курили, эксцентрично одевались, а квартира их была такая пустая, что поставщики справлялись у привратницы, можно ли отпускать товар в кредит. Но с течением времени они стали неотъемлемой частью пейзажа; в доме № 7 появились новые жильцы, художники, и пошли сплетни о них; госпожа Симонидзе заговорила раз как-то с девочкой из первого этажа, сидевшей на окне, мать вмешалась в разговор и краснела от удовольствия, так как госпожа Симонидзе льстиво утверждала, что ребёнок как две капли воды похож на одну из великих княжон; прислуга с третьего этажа, к которой пристал какой-то тип на улице Ренн, дрожа, попросила случайно встретившуюся ей Катерину проводить её, и соседи нашли, что это было очень смело со стороны Катерины, — согласиться. Словом, улица приняла их в своё лоно.

Мало кто из старых знакомых госпожи Симонидзе остался ей верен, — только несколько соотечественников, эмигрантов. Остальные все были знакомые Елены: подруги по пансиону проездом в Париже, — парижанки, те недолго поддерживают отношения с подругами, если они на самом деле менее знатны и богаты, чем это казалось в пансионе. Двоюродные братья подруг бывали чаще. Бывали приятели этих двоюродных братьев. Елена была несомненно хороша, хотя здоровье у неё было слабое, и у неё иногда портился цвет лица.

Среди всего этого Катерина чувствовала себя ужасно одинокой и несчастной. Квартирка была маленькая; когда Елена принимала гостей, а госпожа Симонидзе валялась у себя, в капоте, читая и зевая, Катерине некуда было деваться. Она в раздражении уходила, чтобы освободить место для этих людей, которые пришли не ради неё. В пятнадцать лет она подружилась с одним из эмигрантов, бывавшим у её матери. Некий Церетелли, коммивояжёр, продававший краны, — госпожа Симонидзе говорила, что вот настоящий революционер. Но большей частью Катерина бывала одна.