— Дорогой мой! — воскликнул он, увидев Меркадье. — Мне страшно жаль, но я собрался уходить… Время позднее, и у меня, право, уже голова не варит… всё цифры, цифры… и вообще… — Он широко повёл рукой, указывая на конторские столы, полки, зелёные папки, реестры в чёрных переплётах. — Но вы нарочно приехали в Париж? Хотели со мной поговорить? В таком случае я не могу с вами расстаться. Послушайте, дорогой… вам надо что-то мне сообщить, так? Но почему бы вам не сделать этого в каком-нибудь кафе, а? Разрешите мне быть хозяином… Нет, нет, прошу вас. Вы доставите мне большое удовольствие. Мне вот только хочется поскорее удрать из конторы, а мы с вами так давно знакомы, что, думается, вполне можем зайти вместе в кафе… Что для нас светские условности?
Он смеялся, сверкая белейшими зубами, самыми бразильскими, какие только можно себе представить.
Меркадье согласился. Они спустились по лестнице. Куда же пойти? Конечно, не в те кафе, что около биржи, — стоит только подумать о них, голова разламывается. До бульваров недалеко. Пробрались сквозь толчею, царившую на улице Вивьен, какую-то необычайную в этот сумеречный час, и устроились на веранде в кафе Пуссе. Сколько же на бульваре народу! Прогуливаются бездельники, торопливо проходят куда-то спешащие люди. С минуту молча смотрели на этот людской поток, не дотрагиваясь до мутной влаги аперитивов. Оттого что они сидели за мраморным столиком кафе и перед ними стояли рюмки, оба как-то растерялись, не знали, как держаться вне привычных деловых отношений.
На улице разносчики выкрикивали названия вечерних газет. Женщины ждали, чтоб им подали знак. Они были в коротеньких накидочках с высоким воротником и в длинных юбках, с шуршаньем шёлка подметавших тротуар. За соседними столиками сидели бледные мужчины и смешливые девицы. И над всем этим нависло что-то тяжёлое, гнетущее. Безликие лакеи, в чёрных фраках с манишками, казалось, наблюдали за порядком. Было почти жарко.
— Ах, мосье Меркадье, — со вздохом сказал де Кастро, — иной раз просто голова пухнет, хочется всё бросить, заниматься чем угодно, только не биржей. Говорю себе: завтра же всё брошу. Обязательно! А за ночь отойдёшь, одумаешься. Наутро ровно в девять, минута в минуту, я уже в конторе. Машинально осматриваю, всё ли в порядке, чисто ли убрано… и всё начинается снова…
— Всякое ремесло отвратительно, иначе оно не было бы ремеслом… — возразил Пьер. — Посмотрел бы я на вас, как бы вы себя чувствовали на моём месте, в классе, с двумя десятками озорных, бестолковых, косноязычных мальчишек… Что бы вы тогда запели!..
— Ну, вы всё-таки пользуетесь некоторой свободой… А я как в тюрьме! Захватила и держит неумолимая машина… Все эти биржевые курсы, последние курсы, самые последние курсы… Но они, к сожалению, никогда не бывают действительно последними!
Любопытно: сидя в кафе с биржевым маклером, Пьер чувствовал, что он делает нечто запретное. На всю жизнь у людей сохраняется с детских лет склонность надувать строгих надзирателей. Но ведь он приехал в Париж не для вылазок в кафе с де Кастро, — ему нужен был профессиональный совет этого низенького и смуглого щёголя. И Пьер заговорил о делах.
— Ну да, — ответил де Кастро. — Вы опять понесли убыток. Не слушаетесь моих советов. Что вам вздумалось играть на понижении французских ценных бумаг? Право, я совсем не хочу читать вам мораль, но факты сами за себя говорят…
— Я и на повышении немало потерял…
— Конечно, конечно… Разрешите мне высказать своё мнение, мосье Меркадье?
— Пожалуйста.
— Послушайте. Мне бы не следовало этого говорить, ведь глупо идти вразрез со своими интересами… Но я всё-таки скажу: бросьте играть на бирже! Искренне советую: бросьте играть на бирже. Вы постоянно проигрываете. Я ведь вижу, — вы тратите свой капитал, ставите под угрозу своё будущее. Бросьте вы играть на бирже! Честно говорю, вы катитесь по наклонной плоскости. У вас ещё остаётся некоторый достаток, а кроме того, вы получаете жалованье. Подумайте о жене, о детях… Бросьте играть на бирже!
Меркадье расхохотался. Смеялся он долго, деланным, раскатистым смехом. Потом ответил с презрительной горечью:
— Дорогой мосье де Кастро, можете сколько угодно читать мне мораль… Франция, жена, дети, жалованье… Всё это совершенно верно, и заметьте, что я очень хорошо помню, какие превосходные советы вы мне порой давали… Да, да, ведь мне случалось и выигрывать на бирже… Но, знаете ли, моральные ценности, к которым вы взываете ради моего спасения, совершенно обесценены в моих глазах… Вот, например, я учитель, а в сущности, мне навязали эту профессию в качестве ширмы, прикрывающей моё кругленькое состояние… Да неужели вы думаете, что я стал бы тянуть лямку, будь учительство для меня единственным средством к существованию? А семья? Давайте-ка обсудим это дело. В двадцать пять — в тридцать лет мужчина, может быть, совершенно искренне верит, что, женившись, он создаст себе семейный очаг, но к чему эта иллюзия обязывает его пятнадцать лет спустя, когда он уже в зрелом возрасте подвергнет пересмотру убогие нравственные правила, внушённые ему в детстве? Иметь принципы — это ещё не всё: попробуйте-ка переносить следствия, вытекающие из них… Кстати сказать, ходячие идеи необычайно заразительны, — пример сему — ваше напоминание мне о Франции… Нет, дорогой мой, я уже не ребёнок…
— А почему же мне нельзя напоминать вам о Франции?
— Да потому что сами вы не француз… Вы — американец, бразилец или что-то в этом роде. И, позвольте мне сказать, когда вы ратуете за Францию против французов, это невольно вызывает улыбку. Надеюсь, вы не обиделись?
— Нисколько. Я и сам нахожу это странным. Но разве я виноват, если французы вынуждают меня к этому. Вы, к сожалению, не единственный. Только и слышишь, как французы бранят и поносят свою родину, сомневаются в её силах, а иногда играют против неё. Нас, иностранцев, это удивляет и, скажу откровенно, огорчает…
— В самом деле? Да вам-то что?
— По-вашему, нам от этого ни тепло, ни холодно? Так вы думаете? По-вашему, нас ничуть не касается и не затрагивает, что там думают о Франции иные французы, для которых их родина очень мало значит… Нет, ошибаетесь! Когда мы в своей стране, очень далёкой стране, думали порой о Франции, может быть, мы видели её в мечтах лучше, краше, чем она есть в действительности, может, создавали очень неверный её образ, но, представьте себе, Франция была для нас символом чего-то большого… очень высокого, очень чистого… благоуханного…
Сложив пальцы щепоткой, де Кастро поднёс их к носу и понюхал, словно душистый цветок. Потом продолжал:
— Вас это удивляет? А ведь таких людей, как я, очень много на белом свете. Таких, которые в молодости мечтали о вашей стране, мосье Меркадье… и связывали с ней идеи, может быть, туманные, но благородные… очень благородные. Свобода, справедливость — слова затрёпанные, но ведь самые драгоценные знамёна — те, которые обратились в лохмотья на полях сражений, не правда ли? Я, заметьте, прекрасно понимаю, что мои рацеи для вас вроде как «волосы в супе», по вашей забавной французской поговорке. Да, да, я вижу. Но я только хочу сказать, что иностранцы нисколько не меньше, чем иные французы, имеют право говорить о благе Франции…
— О, насчёт этого — пожалуйста! Предоставляю вам все права. За сорок лет я столько наслышался о благе Франции, что не питаю особого желания сделать его своей монополией. Сперва была Империя, и наших солдат погнали драться в Мексику и в Италию, — кричали, что это необходимо для блага Франции. А что, спрашивается, оставила нам в наследство Империя, кроме поражения семидесятого года? Да и тут опять кричали: всё позабудьте, всё по боку, только бы сохранить для Франции Эльзас и Лотарингию. Верно? В конце концов Эльзас и Лотарингию Франция потеряла, и мы чувствуем себя от этого нисколько не хуже. Неужели вы думаете, что французам было бы легче дышать, если б розовая краска, которой Франция обозначена на географических картах, опять окрасила бы отнятые у нас департаменты? И, знаете, когда я слышу, как люди хвастаются нашими колониальными завоеваниями, меня тошнит! Колонии! Одних там убивают, а другие мрут от малярии — вот вам колонии! Прикажете мне из-за Франции наизнанку, что ли, вывернуться? Это моя родина, только и всего. Я её себе не выбирал, как не выбирал и цвет своих глаз. Разве можно обратить в святыню голубые или карие глаза?
