— Бывает и так. А неужели вы не чувствуете, что Франция не просто страна, где вы случайно родились, а ваше отечество, единственное, неповторимое? Странно, что я это чувствую, а вы нет…

— Да, разумеется, странно… Вы, очевидно, лирик.

— Не думаю. Но когда я чувствую, что те или иные действия французов роняют Францию в глазах всего мира, если б вы знали, как я возмущаюсь! Вот, например, дело Дрейфуса…

Последние слова, вероятно, вызваны были оглушительными криками газетчиков, вопивших на бульваре: «Правда о деле Дрейфуса! Доказательство измены!» Меркадье пожал плечами.

— Ну, это не страшно. Всегда были запутанные судебные дела. Чем это может повредить Франции?

— Как это «чем»? Послушайте, а эти нарочитые потёмки, явное нежелание пролить свет… Совершено беззаконие, правительство ему потакает, а правосудие, как говорится, дремлет… Обе палаты парламента молчат, ни единым словом не отзываются… Генеральный штаб выгораживает преступника. Во всём этом есть что-то гнусное, что-то порочащее Францию… И вы этого не чувствуете? Ведь во всём мире люди потеряют доверие к стране, давшей Вольтера, к стране, которая… Вы этого не чувствуете? Да ведь надо же, чтобы все узнали правду, чтобы рассеялся мрак…

— Ух, какой романтизм! А что они кричат? «Доказательство измены»?.. Пожалуйста, вот вам и правда. Купите газетку, и мрак рассеется. Эй, газетчик!

Иронически улыбаясь, он подозвал запыхавшегося газетчика; тот остановился, прошмыгнул между столиками и протянул ему над запотевшими бокалами антидрейфусарскую газетку. В ней напечатан был «портрет изменника», статьи под крупными заголовками, и на самой середине полосы — факсимиле: точное воспроизведение знаменитого бордеро, написанного размашистым жирным почерком; воспроизведение этого бордеро Меркадье уже видел год тому назад в газете «Матен»; перечень «прилагаемых к сему» материалов, краткое сообщение о гидравлическом тормозе, сообщение о Мадагаскаре, ещё одно сообщение о новом учебнике по стрелковому делу и т. д. Как раз на основании этого документа, который Бертильон в 1894 году признал написанным рукой Дрейфуса, последний и был сослан на Чёртов остров. В публикации не оказалось ничего нового. Многие утверждали, что всё это написано было не Дрейфусом. Поди разберись в этой путанице! Пьер передал газету господину де Кастро.

— Держите, дорогой мой. Вот вам правда, которой вы так жаждали… Мне она обошлась в два су. Не знаю, право, кого я обогатил, кто рассылает этих несчастных газетчиков выманивать у простофиль медяки за такую сенсационную новость… Меня это дело нисколько не волнует, хотя вчера из-за него выбили окна у моего коллеги Мейера, превосходного пианиста.

Де Кастро не мог бы, однако, заявить о таком же равнодушии. Развернув газету, он с жадностью впился в неё взглядом. Он что-то бормотал по-португальски, кусал свои усы. Отодвинул стул, для того чтобы свет лучше падал на страницу, отставил газету подальше от глаз, потом опять придвинул, прищёлкнул языком.

— Вот уж не думал, — сказал Меркадье, — что это вас так заинтересует.

Де Кастро поднял голову и посмотрел на собеседника. Он явно был потрясён, сидел, раскрыв от изумления рот, и словно внезапно очнулся от сна.

— Что за чудеса! — пробормотал он, как будто разговаривая сам с собою.

Вспомнив вдруг, что он не один, стал извиняться:

— Знаете, ведь это поразительный случай.

— Да что такое? — спросил Меркадье.

— Этот почерк… Видите? Ах, вам он, конечно, ничего не говорит, вам этот почерк не знаком… А мне, дорогой Меркадье, этот почерк очень хорошо знаком. Так хорошо знаком, что я ошибиться не могу. Нет, не могу! Я его давно знаю. Знаю и человека, который так пишет… Да неужели это возможно? Значит, это он всё сделал… А значит… Это безусловно… Значит, другой-то ни при чём…

— Извините за нескромный вопрос…

— Я должен ещё сравнить. Ничего нет проще. У меня пятьдесят, нет, целая сотня его писем… Простите, ради бога, вы, наверно, думаете, что я сошёл с ума… Но поставьте себя на моё место. Вы передали мне эту газетку, в ней воспроизведён документ, написанный рукой изменника Дрейфуса. И вдруг я узнаю почерк. Узнаю почерк. Это почерк моего клиента, моего бывшего клиента, с которым я вёл дела многие годы. Он ещё остался мне должен… Извините, я страшно взволнован. Но чем больше я вглядываюсь, тем больше у меня уверенности. Поймите же, дорогой мой, я так хорошо знаю этот почерк, что, бывало, по утрам, когда мне приносят целую груду писем, я сразу же откладывал в сторону конверт, на котором адрес написан был этим почерком, — я знал, что это от майора…

— Майора? Какого майора?

— Майора Вальсен-Эстергази.

— Ну и что же?

— Да послушайте, ведь это значит, что Дрейфус невиновен! Вы не поняли? Значит, всё это Эстергази подстроил… Надо сообщить судебным властям… Эстергази!

Пьер с удивлением смотрел на маклера. Как он вдруг всполошился! Вот уж нельзя было от него ожидать! Люди зачастую совсем другие, чем мы о них думаем. А ведь ему-то что? Не всё ли ему равно, как фамилия преступника — Дрейфус или Эстергази? Фамилия майора что-то напомнила Пьеру Меркадье. Но совсем из другой области.

— Но ведь это страшно важно! — восклицал де Кастро. — Надо вскрыть нарыв! Спасти Францию…

— Опять вы за своё… Франция, Франция… Восхищаюсь, дорогой друг, восхищаюсь вашим патриотизмом! Но, знаете, на вашем месте я бы сидел да помалкивал. И так уж столько дикого безумия вокруг этого дела, а тут ещё вы со своими разоблачениями… Вы представляете себе, какие неприятности на вас посыплются, если вы полезете в драку? Почерк, почерк! Ведь эксперты уже высказали своё мнение. Разве они пойдут на попятный? И потом, ведь вы сами говорили — тут и Генеральный штаб и правительство…

— Но послушайте, ведь это яснее ясного! Я представлю письма. Их сравнят.

— Сравнят. И тогда что? Или вы ошибаетесь, и в таком случае вам лучше не выскакивать. Или вы правы, а тогда дело совсем уж тёмное, смотрите, как бы с вами не расправились. Это ведь быстро делается… Я бы на вашем месте поостерёгся… Однако мы с вами увлеклись, а о моих делах так и не поговорили…

— Простите меня, — сказал де Кастро и, бросив на столик деньги, посмотрел вокруг, отыскивая взглядом лакея, чтоб расплатиться. — Простите, пожалуйста, но из-за этой истории я сейчас сам не свой, очень хочется поскорее сравнить… Может быть, вы зайдёте ко мне завтра в контору?..

Он пожал руку Меркадье и пошёл по бульвару, сдвинув шляпу на затылок и держа перед глазами газету: он был поглощён изучением почерка. Пьер окликнул его: де Кастро забыл на стуле портфель. Вот чудак!

По бульвару проходили прехорошенькие девицы. Пьер язвительно усмехнулся. Странно устроены люди! Он чувствовал своё превосходство над ними. Наплевать ему и на их суды, и на все эти бордеро, и на Чёртов остров. Подумайте, из-за такой чепухи у Мейера выбили окна. А де Кастро туда же. Вздумал читать наставления. Всех не переслушаешь!

За соседний столик села очень пикантная брюнетка. Заказав себе пива, она бросила на Пьера Меркадье призывный взгляд.

LIX

Лишившись розовой спальни, которая была у неё в Алансоне, Полетта никак не могла утешиться. Она перевезла и всю обстановку любимой спальни, и ковёр, и портьеры, и гардины, но получилось совсем не то, вся прелесть исчезла: форма комнаты была иной, не могли подобрать совершенно такие же обои, а главное, не было алькова, а раз кровать стоит на виду, то какой же это будуар?.. Надо было бы всем пожертвовать, все переделать, чтобы ничто не напоминало о прежней розовой спальне, не терзало бы сердце Полетты Меркадье неизменным ощущением разгрома. Но для коренного переустройства требовались деньги, воображение и мужество. Воображения у Полетты никогда не имелось, — её алансонская спальня представляла собою точную копию парижской опочивальни Денизы. А денег не было — Пьер стал невыносимо скуп. Впервые он поднял крик из-за платьев, которые его жена, возвращаясь из Сентвиля, успела заказать себе в Париже за несколько часов — от поезда до поезда. Что же касается мужества…