Если дураки треплют языком, мне-то какое дело. И Полетте нечего слушать всякие сплетни. А хочет, так пусть слушает, дрянь этакая! Меня от её светских знакомых с души воротит. Всё равно буду якшаться с Мейером, сколько ни болтайте. Хотя Мейер… Не стану же я нарываться на неприятности из-за Мейера. А здорово он играет Брамса! Который теперь может быть час? Какая ночами невыносимая тишина в этой глуши! В Париже слышишь, бывало, как проезжают под окнами телеги — везут на Центральный рынок капусту и морковь. Узнаёшь по ним, который час. А впрочем, тогда я не знал бессонных ночей. Разве что заболтаешься с приятелями или женщина у тебя… Не было тогда денежных неприятностей. Молодость! И зачем это я пошёл в учителя. А всё мама. Бедная мама. Да её теперь уж нечего жалеть. Это меня надо пожалеть. Мама всё вдалбливала мне в голову: надо думать о твоей будущности. Ну и вот. Вот она, моя будущность. Очень хороша!
А всё-таки… неужели Бланш путается с этим Бонифасом? Вспомнил его теперь: приплюснутый нос! Она всё испачкала, загрязнила, разрушила. Пусть бы лучше исчезла куда-нибудь или бы уж так устроила, чтобы я ничего не знал. Вечно всё получается хуже, чем думаешь. Женщин надо бы убивать после того, как мы воспользуемся ими. А то вон что потом происходит… Мне, понятно, наплевать, но всё-таки… У женщин есть отвратительное свойство: они сравнивают, они без конца сравнивают…
Значит, так я и не усну больше? Я было думал: сейчас задремлю, да вот не удаётся. А голова кружится, кружится, как будто кровать сейчас рухнет, и весь мир провалится, и эти несокрушимые стены провалятся, и вокруг будут облака… Не надо думать о деньгах… Иначе не уснёшь… Серебряные облака… И золотые… От капитала-то большой кусок отгрызен… доходы улетучились… Кастро! Надо съездить в Париж, повидать Кастро, посоветоваться с Кастро… За последнее время я всё по-своему делал, не хотел его слушать. Мама, бедная, бывало говорила мне: ты никого не желаешь слушать, всё по-своему делаешь. К чёрту твои советы, мамаша, — разумеется, я всё хочу по-своему делать! А всё-таки послушался я тебя и вот сделался учителем. Учитель истории и географии. Каналы, которые избороздили всю Францию… А что, если ученикам порассказать кое-что о Панамском канале? В сущности, во всём тут мама виновата. Ведь это она хотела, чтоб я стал учителем. А зачем мне было идти в учителя? Мы ведь богатые были. Богатые, но скряги. Добивайся пенсии, надёжного положения. Почёта добивайся. Нельзя жить только на доходы с капитала. Ступай в учителя. Если, не дай бог, лишишься состояния, поверь мне, Пьер, ты будешь рад, что всё-таки кусок хлеба у тебя останется… Так вот и слышу её слова. Эх мама! Святая простота! Вот я учитель. Лицей. Коллеги. Ученики. Письменные работы. Пожалуй, скоро уж только на этот кусок хлеба и придётся рассчитывать. А тогда…
Мелькнула неожиданная мысль, ещё расплывчатая, туманная, ускользающая… Блеснула звездой. И вот уже тот, кто томился без сна, встрепенувшись, жадно хватается за неё, отбрасывает, снова на неё наталкивается и снова к ней тянется. Перед его глазами в чёрной пропасти забрезжил свет. Он поворачивается к стене. Свет исчезает.
Когда на улицу Кенкампуа сбежались в панике люди и раздались истошные крики, не приходила ли Джону Ло мысль всё бросить и сбежать куда-нибудь, набив себе карманы такими невесомыми бумажными деньгами, которые он сам придумал?
Бросить сложные предприятия, с которыми он связал свою судьбу… бежать… на поиски какого-то иного существования — живого, бездумного, счастливого… Пьер Меркадье не мог дольше вглядываться в темноту, давая мыслям развиваться в этом направлении, потому что вспомнил не только о своей неудавшейся книге, но и о другой неудаче, о другом разочаровании. Он не любил душевной боли и, чтобы отвлечься от неё, прижимал руки к глазам и надавливал пальцами — перед глазами всплывали радужные световые круги. Он следил за их тёмными переливами, за неуловимой сменой красок, и его воспоминания уже были отделены от чёрного мрака светом солнечного дня.
Накануне, проходя по школьному двору, Пьер заметил, что ученики перешёптываются. А перед тем классом, где находился Мейер, они собрались толпой и колотили в дверь ногами, пронзительно свистели и орали: «Немец! Жид! Смерть жидам!» Среди кричавших был и Паскаль, и уж он-то вопил от всей души! Странно! А, что там! Не к чему смешивать обязанности учителя с отцовским долгом. Интересно, Кастро — еврей? Нет, не думаю. Кажется, аргентинец. Надо поскорее повидаться с ним. Я ведь даже не знаю, сколько у меня денег осталось.
Вот-то будет физиономия у Полетты, когда она узнает!..
За оконными занавесками чуть забрезжила заря. Господи, как долго тянется ночь! Ещё целые часы валяться! А что если встать? Что я буду делать? Ну, хотя бы карандаши чинить. Карандаши? Что ж, очиненные карандаши всегда нужны. А куда я девал химический карандаш? Наверно, опять в лицее оставил… Очень удобно химическим карандашом исправлять письменные работы.
Вспомнил я теперь этого Бонифаса, прекрасно помню. Приплюснутый нос, веснушки. Этакий великан и притом молодой. Ей с ним, верно, не скучно. А впрочем, надо полагать, мужланы ничего не умеют. Ах, сука! А я-то, дурак, поверил! Да нет, чего там. Всё как водится. Взаимное враньё, желание влюбиться, и влюблённость готова. Комедия!
Вчера наш инспектор был как выходец с того света. Удивительно, мне всегда кажется, что его уже гложут черви. Не очень-то сыты будут червяки, — у него одни кости. В конце концов мёртвых жалеть не приходится. А вот живых… Сколько раз я видел, как мама заливается слезами… Уж, кажется, совсем была простая жизнь, незаметное, скромное существование… а всё равно — горечь, бремя забот… денежные неприятности… Как знать, может, и у Робинеля то же самое, — может, из-за этого у него и крутится манишка, и отлетает запонка от воротничка. Обязательно надо повидаться с Кастро. Если мой Паскаль кричит вместе с другими Мейеру всякие гадости, меня это не касается. Не хочу опять из-за него скандалить с Полеттой. Ну их, пусть сами выпутываются, как знают. Теперь уж, кажется, недолго ждать рассвета. Вот надоела темнота! Настоящего рассвета всё нет. Мне, значит, так и не уснуть. Родители… До чего они жалкие существа, эти родители. Жалкие и ужасные! Ну что, например, мамаша этого Бэрлена думает сделать из своего заморыша? Она мне говорила какую-то смехотворную чепуху… забыл уж что… Сын у неё будет, кажется, офицером колониальных войск, — или что-то в этом роде. Бэрлен и вдруг офицер спаги! Такой дохлый комарик, в чём душа держится! А она воображает, будто краше его на свете нет, он самый умный и сильный. Думаете — трогательно? Нисколько! Стану я мечтать о будущности Жанны или Паскаля?.. Да нет, всё, что угодно, лишь бы уснуть. Только о деньгах нельзя. Не в деньгах счастье. Бэрлен, встаньте! В наказанье извольте переписать пятьдесят раз… счастье… Странно, какие-то деревья, без листьев, карандаши… и вверху расплывается что-то розовое… большие серебряные карандаши…
LVIII
Утром были уроки, поэтому Меркадье мог поехать только в середине дня, и когда он вышел на Восточном вокзале из вагона, уже горели фонари. В Париже было чудесно, куда лучше, чем у них в городе, да ещё погода в конце октября стояла такая тёплая, совсем летняя. Приятно было ехать на империале омнибуса между рядами мерцающих огней Страсбургского бульвара. После провинции всё казалось удивительно праздничным, нарядным, даже самые поганенькие парикмахерские, даже аптеки. Цокали копыта лошадей, грохотали колёса по мостовой, и под аккомпанемент этого шума перед глазами Пьера разворачивалась панорама: иллюминация, как на ярмарочном гулянье, дома, татуированные огнями коммерческих реклам. В ярко освещённых кафе уже полно было народу. С империала всё выглядело каким-то мишурным, театральным, прямо импрессионистская декорация, — настоящий Моне.
На Биржевой площади нашему путешественнику пришло большое желание сойти и побродить по городу, оттянув немного визит к маклеру. Но из своеобразного чувства долга он машинально продолжал начатый путь и вскоре очутился на лестнице дома Кастро, где в газовых рожках трепетало пламя и стояли в нишах статуи из тёмной бронзы. Дом строили в так называемом стиле Директории, лестницу вывели, как положено, в фонаре. Пьер поднялся на четвёртый этаж, толкнул дверь; служитель в синей униформе был новый и не знал его. Очень досадно было ждать в приёмной, но вдруг дверь кабинета отворилась и вышел де Кастро уже в пальто, в цилиндре и с портфелем под мышкой. Де Кастро ростом был не выше Пьера Меркадье. Одевался великолепно, сукно на костюме такого густого цвета, как будто только что вышло из красильного чана, ботинки всегда начищены до зеркального блеска, даже как-то беспокойно на них смотреть. Усы чёрные и лоснистые, лицо смуглое, — жгучий брюнет в опереточном духе.
