«Чего?» – растерянно прозвенел в ответ недоумевающий Катькин голос.

Григорий оборвал её резко:

– Сейчас. Мыслю – лети к речникам в слободу. Надо посмотреть, что там делается...

Что делается, что делается... Слава богу, призрак перемещался почти мгновенно, но вот понимал медленнее, а жаль.

«Первый час ночи, ясно, все добрые люди спят, – протянул голос Катерины в голове, гнусаво, подражая стражникам у рогаток. – Ночь и ночь, лампа горит, у рогаток сторожа кричат свою околесицу».

– У тебя дома как?

«Да всё тихо».

– А у Сеньки Дурова на подвории?

«Нет его там. Не надейся, вообще пустой дом. Даже собака не лает».

– Не лает? Это же замечательно, Катенька... Посмотри, пожалуйста, она там вообще есть?

«Нет... – вот теперь голос Катерины зазвенел озадаченно. – Странно, ввечеру ещё лаяла».

– Это же замечательно. Присмотрись, милая, там цепь порвана или как?

«Никак... Ой... Цепь целенькая лежит, ошейник расстёгнут».

– Ну, теперь, с Богом, Катя, ищи. По реке, от слободы до канала, смотри мелкие лодки на одного-двух. Лейла, можно вас попросить? То же самое, отсюда и до устья канала.

«Григорий, ты не дури – как? Он же не дурак, замаскировался наверно на совесть».

– А ты, Катя, ищи не его. Ищи большую белую собаку.

«Думаешь?»

– Уверен. Пока мы тут бегали – он возвращался домой и о переполохе в воздушной гавани ничего не знает. Жену – бросит, собаку свою – нет. А сейчас плывёт сюда по реке. Катька, смотри давай!..

Мгновенье, другое... Призрак молчала, лишь тонко – в голове эхом, на одной ноте – стучала и билась Григорию в голову её взволнованная, но не отлитая в слова мысль. Потом – колоколом, звонкий и торжествующий крик:

«Григорий! Вижу... Вижу, точно, плывёт. Нет, ты представь, как ловко замаскировался».

Катерина каким-то образом извернулась, сумела образ в глаза передать. Такой, что Григорий рассмеялся вдруг – в свой последний заплыв Сенька выбрал бесформенный домотканный армяк, рогожный пояс и высокую – цилиндром – войлочную шапку безконвойного финна.

Лодка беззвучно ткнулась носом о берег, чёрная тень – Сенька одним махом перепрыгнул с банки на чёрный, влажный песок. Огляделся, кусок берега вокруг был пуст и тёмен. Вокруг шелестели плакучими ветками ивы, тесно – стеной стояли кусты. По над кустами – тёмная махина громовой башни, огни воздушной гавани плыли, цепляясь за облака. Белый, лохматый пёс ткнулся носом в ноги его, задрал морду и фыркнул. Сенька наклонился, ласково погладил его, положил руку на большую, тяжёлую голову.

– Ну что, собака, скоро полетим? Высоко-высоко, будем с небес на них на всех лаять.

Пёс фыркнул, задрал голову, потянулся – облизать Сеньке лицо языком. Потом негромко рыкнул, насторожился. Повернул голову, оскалился, смотря на кусты. Они захрустели и разошлись, тяжёлые жилецкие сапоги, хлюпнули, ступив на песок. Григорий вышел на свет, оскалился, коротко, сквозь зубы сказал.

– Хрена, соколик, ты отлетался...

Шаг, другой. Сенька скосился на Григория – с места, по-волчьи развернувшись всем телом. Оскалил зубы в ответ, протянул лихо:

– А, легавая прибежала. Ну это и хорошо. Во всяком случае... – замер на миг, лаская и гладя собаку. Скосился в небо – там, качаясь, взлетал «Аметист». Вздохнул и продолжил: – Не скучно.

Если бы не крик Катерины – Григорий бы тут же сразу и лёг. Он следил за Сенькой и ждал волшебного круга, знаков куфра, крови или – хоть чего-нибудь из волшебного, чернокнижного арсенала. И слишком поздно заметил, что, проговаривая своё «скучно», Сенька гладит уже не пса – ведёт пальцем правой руки по ладони левой.

Но крик ударил по ушам вовремя, Григорий отпрыгнул, в последний момент уходя в перекат. Отчаянно затрещали кусты, поплыл волной запах куфра, на песке вспыхнул лиловый, противный свет. Лоза Азура поднялась, распустилась, ощерив соцветья-клинки. Григорий взмахнул рукавом, мышь-демон сурово запыхтел пламенем, мявкнул – почему-то на кошачий манер – прыгнул лозе на соцветия...

Схватка вышла короткая и яркая – отожравшийся на Гришкиных угольках и явно перенявший охотничьи приёмы у Гришкиного же кота Падлы огненный мышь погнал лозу в хвост и в гриву, с ходу испепелив пару особо наглых цветов и изрядно опалив остальные. Внезапно откуда-то дохнуло холодом. Морена, которая в прошлый раз его спасла – появилась снова, порубив часть лозы, которая особо резво попыталась обойти в тыл. Замкнуть круг и ударить в спину. И пропала.

Лоза шипела, верещала тонко, свиным манером, извивалась и била с маху, пытаясь достать хотя наглого мыша, если уж по бокам морена вмешалась. Мышь отпрыгивал всякий раз, фыркал, подражая коту – мяучил, выпуская из ноздрей злые колючие искры. Пускал пламя и бил в ответ, испаряя лепесток за лепестком. Всё это крутилась вихрем, калейдоскопом лиловых и рыжих огней. Сквозь пламя и холодный пар – собачий, свирепый лай.

Белый пёс выкрутился у Сеньки из рук, оскалил клыки, прыгнул на Григория, целясь в горло. Вновь крик Катерины, в воздухе – молнией – белая лохматая полоса. И не понять, ледяное лезвие ударило – или просто чуть толкнуло, кидая пса на уцелевший цветок лозы. Тот распустился, заверещал радостно и ударил, не видя – кого. Распорол пса на лету, тот жалобно взвизгнув, упал и забился, сбивая кровь с песком в кашу...

– Сука! – рванул воздух Сенькин отчаянный возглас.

Целовальник взмахнул руками, прошептал что-то – лоза забилась и разлетелись в пыль вереща. В воздухе – лентой, очень ярко в свете одинокой звезды – сверкнул широкий ферганский нож. Григорий извернулся, отбил засапожником первый удар, ушёл от второго, пропуская мимо себя широкий клинок со щегольским камнем на рукояти. С маха – Сенька охнул, чуть слышно выругался, когда его ноги подскользнулись, проехали по песку. Григорий качнулся, не думая – утробно гикнув, послал засапожник выпадом, снизу, в удачно подставленный бок. Тот жадно хлюпнул, входя в тело по рукоять. Под пятое ребро, клинок распорол Сеньку вмах и вышел, алый от крови.

Григорий встряхнулся, очень аккуратно – и долго, пока дыхание не успокоилось – вытер тряпочкой верный нож. Осмотрел пса, потом Сеньку – оба не дышат, призрак Лейлы крутится вокруг тела, лежащего на песке. Смеясь распахнутым в крике ужаса ртом и показывая Сеньке неприличные жесты. Григорий погрозил ей пальцем. Повернул тело, посмотрел на ладонь – так и есть. Чернилами – и с кровавым следом поверх – на ладони выжжен знак куфра.

– Умно – хмыкнул в усы Григорий, позвал Катерину: – Что скажешь? Каково твоё мнение?

Выпрямился, набил трубку. Мышонок довольно фыркнул, забирая к нему на рукав.

– Хороший, – Григорий улыбнулся, глядя на забавно, по мышиному умывающегося малыша. Порылся в карманах – увы, жаль, но угольки кончились. Поискал глазами – нашёл на земле Сенькин щёгольский нож-пчак. С янтарным камнем на рукояти. Подобрал, сунул мышь-демону под нос камнем вперёд, тот фыркнул, сверкнул, сожрал и янтарь за милую душу. Чем бы ещё морену наградить? Снова мелькнула ненадолго… Хотя ей, кажется, понравился табачный дым. Ну да, в аду, говорят, сплошная вонь и сера – это вам не вкусный чинский табачок.

По ушам прошелестел тихий укоряющий голос:

«Зря. Хороший камень же, алтына на два на рынке потянет».

Григорий поднял голову – увидел дымную, из речной мороси и тумана свитую тень. Призрак Сеньки, он стоял и гладил собаку, глаза его смотрели на небо, вверх, на «Аметист», качающийся серебристой рыбой под облаками. Бортовые огни корабля горели, свиваясь в призрачный, яркий свет. Призрак чуть слышно вздохнул:

«Эй, легавый, ты как – летал на таком?»

– Нет.

«И я теперь – нет. И не полетаю уже, жалко...»

– На хрена? – на одном дыхании, чисто, без задней мысли спросил Григорий. – Вот на хрена это всё? У тебя же дар был – видно, выучился бы, распределение получил, летал бы себе во славу Ай-Кайзерин с богом и чистой совестью?

«Во славу, во славу. Почему Ай-Кайзерин? Может – в свою хотелось... И потом – пять лет битых корпеть над книгами, а потом то ли распределят, то ли нет. Скучно», – протянул он, голос дрогнул, зазвенел холодным, издевательским смехом.