Тут словно из вечерних сумерек соткался непонятный мужичок в залатанном зипуне. Причём Григорий даже за нож схватиться не успел, вроде и не было рядом никого – и вот уже стоит. А мужичок поклонился и сказал:
– Господин пристав, дозвольте слово молвить? Нашли вашу пропажу. Недалече. В стрелецкой живёт, прозывают – Милобуд. Я скажу, где искать, он уже знает, что вы зайдёте. Но вы обещали, что вам только продавец нужен.
– И от своего слова не откажусь.
Прежде чем идти к скупщику краденого, Григорий всё-таки вернулся в приказ и взял с собой жилецкую пятёрку с целовальником в сподручные. Прикроют, да и говорить, когда за спиной подмога – оно удобнее, как ни крути. Впрочем, тут ни стращать дыбой, ни бить морду нужды не было. Скупщик, явно заранее пуганный ночными хозяевами улиц, говорил чётко, внятно, по делу, при этом руки у него тряслись непрерывно. Зато услышав имя, Григорий аж обомлел: угадал кабатчик, кошель и кисет продал скупщику тот самый Остах Косой!
Дом у подозреваемого был неуютный, некрасивый, холодный, неприветливый, обветшалый. Добавить осеннюю темноту и дождь...
– Ломай, парни, – приказал Григорий. – Любопытных в такую погоду нема, не донесут.
Трухлявые ворота снесли одним пинком, дверь в дом оказалась покрепче, но и её вынесли с петель не глядя. Хоть на этих деревяшках сорвать уже свою злость, что не дома у печи в такую промозглую погоду сидишь и трубочку куришь, а шляешься по всяким вонючим углам. Потому что из дома несло самой натуральной помойкой. Хозяин дома вообще ничего не заметил, так и валялся на полу мертвецки пьян, в луже своей мочи и в обнимку с пустым штофом. Такого даже на дыбе допрашивать бесполезно, секи кнутом – ничего не почувствует. И от этого злость у Григория подскочила, как дикий необъезженный жеребец, вставший на дымы и молотящий копытами. Мужичка отволокли в холодную до утра...
Домой Григорий вернулся в дурном настроении, аж сорвался и рявкнул на младшую сестру, которая к брату сунулась то ли сплетней поделиться какой, то ли спросить про какого-то паренька. Хорошо мать всё поняла сразу, девок отогнала, сына накормила и скомандовала:
– Дрова иди колоть, хоть польза по дому выйдет да злость выпустишь, тогда и на людей перестанешь рычать и кидаться, али зверь дикий.
Час махания тяжёлым колуном и две поленницы – одна дрова для печи в доме, другая по-иному колотая для бани – помогли так себе. То есть злость немного улеглась, так что Григорий молча лёг на лавку и смог уснуть, но утром проснулся всё равно в самом дурном расположении. И очень рано, восток едва-едва зарделся зарёю, а ночная темнота лишь самую малость сделалась реже, чтобы совсем немного можно уже было разбирать различные предметы – и только. Стараясь никого не разбудить, Григорий торопливо чего-то подхватил со стола перекусить на ходу, накинул кафтан и чуть ли не бегом направился в приказной терем. А там сразу приказал волочь вчерашнего мужика в пыточную и вешать на дыбу.
Настроение особо не улучшалось, да и не верил Григорий, что вот этот дряблый и рыхлый испитый мужичок и есть убийца. Зато штатный палач сегодня был на редкость в добродушном настроении, хотя и его подняли ни свет ни заря. Хотя, может, понимал, что, скорее всего, трудиться не придётся, а мужичка подвесили на дыбу «попугать для большей сговорчивости». Не зря, заводя жертву, приказной палач по-доброму советовал:
– Ты, мил, человек, ори, не стесняйся. Через это оно всё и легче переносится, да и потом проще будет.
О том же явно думал и примостившийся за столом углу писарь, который вносил ответы пытаемого и вопросы пристава в допросные листы. Дожёвывая купленный у какой-то торговки по дороге на службу пирожок, палача поддержал:
– Ты ори, ори спокойно. Через это и разговорчивее, м-м-м, штановятся. А как всё господину приставу расскажешь, так мы тебя сразу и снимем. Эх, вкусные у тётки Марфы, которая на углу, пирожки. Надо было ещё взять.
– Куда тебе пирожков, ты скоро в избу боком пролезать будешь, – беззлобно подшутил над писарем палач.
– Так в моём деле за стол главное поместиться, а там сиди да пиши. Это тебе бегать, кнутом махать, железо калить.
Пьянчужка дёрнулся было, ошалев от этих разговоров, тоскливо оглядел дыбу и раскладывающего свой инструмент палача. Поёжился, дрогнул – зрелище жутковатое, видно было, как мысли скачут в его дурной голове. Потом опомнился на миг, сказал твёрдо:
– Не по обычаю творите, приказные господа. Первый кнут – он завсегда доносчику полагается. А кто у нас доносчик?
Григорий хлопнул дверью, вышел, сказал, спокойно, поймав на себе чужой мутный взгляд:
– Ну, я. И я-то знаю, что я прав и положенное по обычаю выдержу спокойно, а вот ты – тебе оно надо, муку принимать, неведомо кого выгораживая?
С какой-то холодной весёлостью рванул с плеча кафтан. Отбросил, потянулся к рубашке. Испуганный звон – крик Катьки между ушами, удивлённое ворчание палача. Пьянчуга вновь вздрогнул, зубы лязгнули – мужик ещё мог вывернутся, сказать, что Григорий – пристав и донос говорить никак не может. Но он охнул что-то нечленораздельное и поник. Махнул рукой, протянул, жалобно, обратившись к Григорию:
– А-а-а, господин пристав, а-а-а, за что?! Не виноватый я ни в чём, ни за что душа пропадает. А-а-а, господин пристав, не выгораживаю я никого!..
– И за что тебя прощать, если ты не виноватый ни в чём? – хмыкнул Григорий. – Али может после парочки ударов кнутом да повисев на дыбе, чего вспомнишь? Готов рассказать?
– А-а-а, господин пристав, а-а-а, всё готов, только не знамо, чего рассказать, не виноватый я…
– А расскажи-ка мне, откуда ты взял вот этот кошель да кисет, а потом вчера утром продал торговцу Милобуду?
– А-а-а… нашёл я их…
– Не понимает, – вдохнул Григорий. – Дай пару плетей освежить память. А если и дальше не поймёт да память не проснётся, железо кали. Ты, Остах, запомни. У нас даже немые тут говорят, и у самых пропойц вроде тебя улучшение памяти наступает. А самые отъявленные душегубы рыдают и грехи замолить хотят. Рассказывай, какого татя навёл на раба Божьего Трифиллия.
Палач, видя и похмельное состояние, и что мужичок не самого крепкого здоровья, приложил Остаха совсем легонько, чисто для видимости, но тому хватило, чтобы от страха потерять сознание. А когда привели в чувство, вылив пару вёдер ледяной воды с улицы, Остах взахлёб заскулил:
– Не виноватый я, не убивал, я не убива-а-ал. Я никого не наводил, я с татями не повяза-а-ан… Я это следом пошёл. Там к затону после кабака часто спускаются, хмельной дух смыть да голову прояснить. Да теряют часто разное, то кушак забудут, то ещё чего. Вот я и пошо-ё-ол. А там смотрю – лежит, ну, думаю, повезло, хорошо погулял. Пока он без чувства, я и взял. Я не дума-а-ал, что он умер, только не надо меня, не бейте…
– Значит так, мил человек. Не просто убили, а царёва человека убили, полусотника, да героя войны с еретиками и только с ленты. А потому давай, думай. Или ещё чего вспомнишь да мне подможешь – тогда челобитною по твоему делу подам от имени свояков Триффилия и только за кражу. А не вспомнишь – придётся тебя по «Слову и делу». Ну так как? Память освежить ещё раз?
– А-а-а, не нада-а-а! Там это, я издали смотрел, он там не один был. Я думал – второй сразу ушёл, а я как спустился, он и убежал. Не знаю, – снова заскулил Остах, – не знаю кто, не видел. Я могу показать, куда он убежал.
– Вот это дело. Давай, снимайте его и пошли, покажешь.
Григорий скривился. Вроде и радоваться надо: не подвела догадка. Не утоп, а утопили. Да вот не любил такие дела Григорий. Судя по словам Остаха, покойный спускался к воде с кем-то явно знакомым. Этот приятель его потом и убил. А кто из знакомых с ним мог быть в тот вечер? Только кто-то из друзей, с которыми в кабаке сидели. Если вспомнить рассказ кабатчика, что была у них ещё девка в ватаге – как бы не из-за этой Звениславы, даром что много лет прошло да замужем она давно. Старые обиды временами вот так и бьют ножом да в спину. Вот, скажем, Жирята наговорил из злобы – судя по рассказу кабатчика мастер на такое, у мужа ревность и взыграла. И как быть? По совести виноват тот, кто злобу раздувал да на друга наговаривал, а по царскому закону – кто удар наносил. Поэтому и не любил Григорий такие дела.
