Когда Григорий решил немного передохнуть, рядом с гробом уже стояли трое мужиков в стрелецких кафтанах. Явно братья. Старшой подошёл к приставу, не скрывая слёз:

– Как же так-то? Только вчера сидели, подарки племяшам привёз. И вот как же так?

– Не знаю, – Григорий заиграл желваками. Чем дальше, тем меньше ему всё это нравилось. – Не знаю. Но узнаю. Вот что. Как закончим, несите домой да священника зовите, тело готовьте. Я приду.

Братья закивали, все как один поклонились и перекрестились. Григорий же обернулся к писарю и негромко сказал:

– Где нашли? Посмотреть хочу.

– Счас. Пацаны к реке спускались поутру, они и нашли. Счас позову, пущай, покажут.

Место оказалось нахоженное. Небольшой изгиб берега и затон, где течение теряло силу, а потому застревало то, чего река несла с собой. В основном всякий древесный мусор, ветки, деревянные обломки. Ребятня по установленной в слободе очереди сходились с нескольких домов, и поутру всегда собирала деревяшки, их просушить – и в печь. Вот очередная ватага тело раба Божьего Трифиллия так и нашла.

– Ой, дяденька пристав, там он лежал.

– Лицом в воде.

– Ой, скользко там. Сам падал сколько раз.

– А туда не только мы, туда и днём ходят. Там вода спокойная, если набрать надо.

– А вода там чистая, там стирать и сливать нельзя. За это наши следят.

Пока возились у сьезжей избы, набежали облака. День стал серый, сплошь покрытое осенними тучами небо отразилось в воде реки, придав ей холодный свинцовый отблеск. Лишь ярко пестрели жёлтые и красные осенние листья, которые несла тёмная вода Сары-реки. А место и впрямь было скользкое, сотни раз ступавшие сюда ноги траву и камыш истоптали вконец. Григорий, пока со взгорочка спускался к заводи, несколько раз чуть не свалился. Да и у самой воды – тоже легко упасть... А можно и не упасть. Хотя писарь и строчил в опросных листах, Григорий тоже слушал, чего люди про покойника бают. Было время, пил горькую, а потом бросил. Поэтому меру хмельного знал лучше прочих. Да и год уже на ленте. Легко на скользкой глине споткнуться, упасть лицом в воду и захлебнуться по пьяни – из кабака шёл, где со старыми приятелями по слободе встречу после разлуки отмечал. Да только мелко тут у берега, даже в дымину пьяный мужик выберется. А если всё-таки настолько в зюзю – свалится ещё на тропе и не доберётся до воды, спуск довольно крутой.

Отпустив мальчишек – не нужны они больше, а дел по дому у всех полно – Григорий достал трубку. Набил, щёлкнул огнивом, посмотрел, как разгорается чёрный чинский табак. Выдул колечко дыма, которое унесло куда-то в сторону зарослей сухого по осени тальника, через который медленно текла вода в реке, немая и ровная. Так как оно было?

Стучит о берег холодная зыбь. Осенние, чёрные в ночи тучи несутся над рекой. Сара плавно выкатывается из-за берега массивной серой полосой. Хмельная фигура сползает по тропе во мгле осенних сумерек или уже ночи. Шатаясь, идёт по глине к воде... накрапывает дождь, мелкая, но липучая морось. По такой легко на мокрой глине соскользнуть в реку, удариться лицом, потерять сознание и захлебнуться…

А может – совсем не так? А был ли испачкан кафтан? Пацаны сказали, тело лежало лицом в воде. Если пьян, то соскользнёт. Точно соскользнёт на тропе, бок и спину измажет. Может, было по-другому?

Стучит о берег холодная зыбь. Осенние, чёрные в ночи тучи несутся над рекой. Сара плавно выкатывается из-за берега массивной серой полосой. Уже стемнело, а место это хотя и посреди слободы – глухое. Накрапывает дождь, полусотник, чтобы хмельным духом после кабака не тревожить родню, решил спуститься к реке. Место хорошее, знакомое, сам ещё пацаном тут каждую кочку облазил. Наклонился к воде зачерпнуть и умыться – тут и подкрался тать. Ударил кистенём, а потом тело и придавил, чтобы точно захлебнулся.

Григорий выпустил новое кольцо дыма, и рядом сложилась тень, обрела форму, задрожало облако светлых волос на ветру. Улыбка на тонких губах, глаза уже навечно закрытые. Вернулась Катерина. Два дня после визита к Колчевым не появлялась, а тут пришла.

– С возвращением, Катя. А я, – Григорий вздохнул, – опять здесь. Не знаешь случайно этого Трифиллия?

«Не-е-ет. Я же не отсюда...»

– Ну... может там, на ленте встречала? Он тоже на Марьям-юрте служил.

«Не видела. Там много ваших полков было. А я там не так долго была».

– Понятно...

Хотя это ничего и не меняло. Ибо чем дальше, тем меньше у Григория было веры в первый вариант, когда сам, случайно, по пьяному делу. Марьям-юрт, Трифиллий и Катерина оба были там. Даже если бы простой стрелец – уже подозрительно, особенно когда «комар» с ножом буквально на днях подсуетился. Вот и причина готовая. Оба могли случайно знать и видеть что-то, даже сами не зная чего. Или только Катерина... Тогда «комар» и засуетился. Убрал свидетеля, а тут царёв полусотник приезжает, да сразу в слободу. Не к покойнице ли идёт? Не к ней ли он приехал? А если они друг друга знают, если Катерина чего-то ему может рассказать или передать должна? Полусотник – человек серьёзный, его слову поверят. Если не самой что-то тайное и особое в приказ нести, а через него передать. Именно так «комар» и будет рассуждать.

Или ещё – причина. Катерина его не помнит, а Трифиллий мог Андрея знать, и про вдову его помнить. Но Трифиллий не по речной слободе, а по стрелецкой теперь, поэтому и у родни именно там на постой остался. Про убийство, тем более чужой в речной слободе, могли пока и не рассказать – но расскажут, всё-таки недавно случилось и какое-никакое, да событие. Так-то «комар» ещё может надеться, что спишут труп и забудут. А вот если целый полусотник к приставам пойдёт, да требовать справедливости за покойницу и вдову своего боевого товарища станет... И с этого боку Трифилий тоже опасен. В обеих причинах – надо заткнуть рот, пока не узнал и шум не поднял.

Григорий затушил трубку, и быстрым шагом двинулся в стрелецкую слободу, к дому покойного. Стоит действительно проверить кафтан, и поговорить с роднёй – может, чего слышали или видели?

Стрелецкая слобода была куда больше речной. Несколько улиц, дома разные, и богатые, и совсем жалкие и бедные. Три подворья родственников Трифиллия стояли рядом и Григорию понравились. Крепкие, хорошие дома, под стать крепким мужикам-хозяевам. Но сейчас даже дома казались унылыми, горечь можно было ощутить далеко от ворот, ещё только идя по улице. Провожали действительно близкого и любимого родственника. Пусть не по крови родню, но по роду. И шли люди, много, заходили на подворье, говорили слова соболезнования, крестились и желали упокоения рабу Божьему Трифиллию.

Покойника уже переодели, потому Григорий представился, даже пайцзы не понадобилось, и попросил дать ему посмотреть кафтан, в котором нашли Трифиллия. Хмурые мужики-отцы семейств сразу напряглись, переглянулись. Один принёс кафтан, дальше все трое не стали уходить, а смотрели, как Григорий снял свой и положил рядом. Потом внимательно сравнивал следы. Ну с учётом, что тело нашли в воде и дождь был... У Трифиллия грязи больше, но места скорее те же, что и у Григория испачканы. То есть спускался мужик сам, ровно, не скатывался пьяным. Если и упал на спуске, то именно скорее от темноты и дождя. Потому оторвавшись от кафтана, Григорий с уверенностью спросил:

– Когда родича обмывали и переодевали, ничего из вещей каких-то не пропадало?

Братья в ответ переглянулись и посмотрели на Григория совсем иначе, появился нехороший злой огонёк:

– Господин пристав, – начал за всех старшой, – думаете – не сам?

Григорий на несколько мгновений задумался. Пристав – человек уважаемый, но чужой и царский. А своим в слободе много рассказать могут.

– О моих словах пока никому. Но почти уверен – не сам. Так что посмотрите, не пропало ли чего. И поспрошайте, может, с кем-то видели его вчера? Но осторожно, чтобы татя не спугнуть. А я тоже... поищу.

Все трое неожиданно поклонились Григорию в пояс, а старшой из братьев сказал: