Григорий встряхнулся, поймал взгляд Варвары, заговорил. Медленно, сводя мысли в подобие строя:

– Кровавый демон, вызванный чёрным колдовством из глубин ада. И одолеваемый жаждой убийства и крови, как говорят. Я шёл от заречья по её следу досюда и видел – странное. Целовальники на рогатках, объездчики на площади, загулявшая аллеманская девка. Тварь могла порошить на ремни по меньшей мере десять человек. Однако – она шла точно сюда. Не особо разбираюсь в демонах, но – она выглядела очень целеустремлённой.

Варвара усмехнулась – луч света отблеском пробежал по её лицу. Как свет пожара, рыжим, пламенным отблеском.

– Да кто в них разбирается… – медленно сказала она, – То есть, за год войны научились разбираться, конечно. Как находить, как обезвреживать и даже… – девушка на миг запнулась, задумалась, почему-то улыбнулась, прокручивая в пальцах рыжую прядку. – Всё просто – видишь большую и клыкастую рожу или там хрень на восемь лучей на земле, ой, простите, знак куфра. Значит, где-то рядом кровища и тела кашей, значит, чернокнижники и жертвенный круг – лупи туда молнией или чем потяжелее, пока не вылезло. Или наоборот – видишь круг, ставь засаду и жди, когда чернокнижники придут, начнут жертвенными ножами размахивать.

Вот тут уже Григорию пришёл черёд изумлённо чесать в голове.

– Вот странно… – проговорил он, с трудом, но отрываясь от этого занятия. – Видел место, откуда она вылетела. Оно прямо в городе – раз. А два – знаков куфра, чернокнижников и волшебных кругов рядом не было.

– Так, расскажите с начала.

– Давай… те… Вчера ночью в заречной слободе нашли мёртвого человека, объездной голова выслал меня как пристава. По обычаю – представить станичникам власть и следить за порядком, как водится. Только «как водится» не получилось. Во-первых, убийство, во-вторых – непонятно, где убийцу искать, в-третьих – ночью из дома морена вылетела. Прошёл за ней следом…

– Прошли следом? Храбро, но глупо… Морена – тварь достаточно умная, она могла и обнаружить вас.

– Она много чего могла сделать, вот это и странно. Но на самом деле не храбро и не глупо. Я видел, как и откуда эта морена вылезла, могла убить меня сразу, там же, пока я не понял, что это. Но прошла мимо, даже не шевельнувшись в мою сторону. Можно, я другой вопрос задам? Убитая, Катерина… Тулунбекова, если по мужу. С той стороны, «жена мертвеца». Взята в плен в Марьям-юрте, стрелецким полком Языкова, записана на Андрея, младшего из братьев Тулунбековых. Вы были на линии, могли встретить братьев или её?

– Нет. Наши мамонты тогда шли с севера, через чёрный бор, по Лукоморскому шляху. Это далеко. Но… Особые приметы, знаки на теле? Еретики любят рисовать на себе… всякое. Будете на линии – не стесняйтесь раздевать всех подряд. Лучше схлопотать пару проклятий в спину, выговор и выставить себя дураком, чем пропустить своим в тыл «бурбон» или «розу Азура».

– Знак лилии, на пять лепестков, вот примерно такой…

Григорий честно попытался изобразить его пальцами, смутился, поняв, что выходит полная ерунда. Но Варвара узнала, кивнула:

– Лилия. Видела его часто, но… – тут она прервалась на мгновение, у неё некрасиво дёрнулось лицо – видимо, вспомнила что-то своё, не очень приятное. Потом продолжила: – В принципе этот знак ничего не значит, если… Если вы не пропустили при осмотре ещё что-нибудь. Думаю, мне надо как минимум, взглянуть на тело. Не спорьте, так проще, чем «розу азура», «жука в пламени» или «лезвия» вам рисовать. Не говоря уже о том, что меня обычно тошнит при взгляде на эту богомерзость.

– Хорошо. Тогда…

Где-то за окном пробили часы на башне, эхом – запели утро церковные колокола… Глашатаи с башен вплели свой голос в их звук. Вставайте, правоверные, мол. Молитва сама себя не прочитает.

Григорий честно попытался сдержать зевок. Варвара не сдержалась, сладко зевнула, прикрыв рот ладошкой.

– Рассвет, – сказала она. – Скоро рогатки откроют. Слушайте, вы сегодня спали вообще?

Григорий зевнул ещё раз, кое-как сказал:

– Не-а…

– Тогда идите, я за вами пошлю. Не сегодня, скорее всего, мне надо ещё раз проверить моего Лихо. Да и брат… – Варвара с чего-то еле сдержала смешок.

Дом загудел, просыпаясь, через раскрытое окно послышались разговоры и гул шагов – пока что далеко и невнятно. Кто-то читал молитву заспанным голосом, кто-то ругался уже. Григорий понял, что пора сваливать и быстрей, пока слуги боярышни не проснулись.

– Тогда я скажу, чтобы после отпевания гроб в холодный ледник снесли, а не закопали. Тогда благодарствую и до встречи. Буду ждать весточки – когда.

Попрощавшись, вышел старой дорогой, снова через окно.

Город уже просыпался. Ночной дождик закончился. В небе летели, кружась, жёлтые и алые осенние листья, солнце неярко светило, раздвинув тяжёлые облака. Река Сара плескалась, несла чёрные воды на север, холодный ветер завихрил опавшие листья, сдувал барашки с тяжёлых волн. Крутобокие дровяные баржи скрипели, качаясь медленно, лёгкие лодки крутились меж них. Захрапели под ухом тонконогие чёрные кони, чёрные всадники в бурках и высоких, алых и белых шапках проехали мимо под стук барабана – на мост въехала легкоконная орта восточной чети. Головной пел, запрокинув голову, и синие жилы надулись на шее его – трирский нашад, гортанный и мерный, как стук часового механизма на башне:

– На зов Единого мы устремимся, как искры на пламя свечи…

Припозднившийся возчик засуетился, убирая телегу с пути. Торговка с подносом на голове – обернулась, махнула вслед уходящей орте платочком.

Григорий улучил мгновение, утащил у той из-под тряпицы румяный, масляным боком сверкающий пирожок. Перепрыгнул через каменный парапет, приземлился, прошёл, жуя, дальше по низкому берегу. Вода плеснула ему в ладонь, смыла городскую пыль с лица, прогнала на миг с головы рассветную, сонную одурь.

По тропинке, обратно, на невысокий, заросший кустами скат. Немного удивился, увидев, что вышел опять к дому Катерины, пожал плечами, подумал кратко: «Судьба». Забил трубку, долго щёлкал огнивом по отсыревшему труту, высекая огонёк. Наконец, табак занялся, выдул струйку сизого и тёплого дыма. Ветер подхватил клочок серого, похожего на туман дыма и понёс… Призрачный голос молчал, тень Катерины не появлялась.

– Ну и ладно, – прошептал Григорий под нос.

Пошёл осторожно, оглядывая дом и сад свежим, утренним взглядом. Вдоль поленницы, вытащил пару брёвен на пробу, провёл рукой по сколу – гладкий – затянулся и усмехнулся в усы. Прошёлся по дому, залез в подклет – там было влажно и холодно, лёд таял, стекая по стенам, какие-то крынки стояли на полке в углу.

Григорий пялился на них минут пять, пытаясь понять – похоже ли тут что на колдовской круг или восьмилучевой знак проклятого куфра. Крынка с морёными огурцами признательные показания давать отказывалась. Григорий почесал в затылке, обозвал сам себя идиотом и полез обратно наверх.

Звенящий по малиновому колокольчиками голос призрака? Нет, послышалось. Жалко, уже вроде и соскучился по нему. Вышел в сени, обернулся, заметил подпёртую дверь в светлицу. Вспомнил, что вот туда он ещё нос не совал, вошёл, откинув ногой полено. Стукнулся головой об косяк, ругнулся, растворил ставни. По привычке перекрестился и обомлел. Сквозь широкие окна лился неяркий и мутный свет. Доска напротив, на козлах – на ней углем нарисован портрет. Штрих грубый, уголь отсыпался кое-где, но нарисовано ярко, с искусством – лицо на доске вышло чётким и вполне узнаваемым. Широкие скулы, узкие глаза, курчавые волосы шапкой – знакомые Тулугбековские черты. Андрей, Младший из братьев – Григорий узнал его. Разве что угол на картине странный, как будто художник смотрел снизу вверх под углом.

«А оно так и было тогда. Снизу вверх… И солнце светит сквозь волосы, – прозвенел в голове неслышный, призрачный голос. Вздохнул тяжко, зазвенел. Протяжно и тонко, таким заунывным, надтреснутым перебором на похоронах звонят. – Я когда от своих ушла… Еле ушла, зацепили почти на излёте. В подвал забилась, закрылась, лежу, слышу, как двери лоза оплетает. Думала – сдохну прямо там. Сознание потеряла, потом глаза открываю – вижу, несёт. На руках. И солнце светит сквозь волосы… И сам… Красивый…»