Замполит взял с собой два десятка бойцов, повел в ближайшую рощицу и отыскал на опушке поваленный пограничный столб. Может быть, в июне сорок первого фашисты наехали на него танком, одна грань у столба оказалась сколотой. Но крепким оказался этот советский пограничный знак, даже гусеницы танка не могли его перемолоть. Замполит указал место, где надо было выкопать яму, чтобы снова установить столб. И скоро он уже возвышался на бугорке, хорошо видимый со всех сторон. Бойцы очистили от приставшей глины металлический Герб Советского Союза, и он заблестел под солнечными лучами. Солдаты столпились вокруг столба, и Мамедов увидел, как повлажнели глаза замполита. У него и самого сердце тревожно сжалось.

В это время из рощи напротив хлестнул пулемет. Пули просвистели над головами, пометили кое-кого из бойцов. Трое или четверо были ранены. Замполит скомандовал: «К бою!» Бойцы залегли там, где стояли, начали переползать, занимать позиции повыгоднее — за бугорками, пнями, стволами деревьев. От рощи, растекаясь по широкой поляне и охватывая ее с флангов, цепью шли фашисты. Они устрашающе кричали, поливали из автоматов. Видимо, это были остатки какой-то разбитой части.

Замполит подозвал к себе сержанта и двух бойцов и послал их за подмогой.

Фашисты приблизились на расстояние ста метров, и тогда замполит взмахнул рукой. Наши солдаты открыли огонь. И как ни силен был запал фашистов на атаку — они все-таки не выдержали и залегли. Однако и замполиту, и бойцам было ясно, что силы столкнулись неравные, гитлеровцы могли задавить числом. К тому же, на отражение первой атаки в горячке бойцы израсходовали чуть ли не весь наличный боезапас. Они ведь были в своем тылу, на встречу с врагом не рассчитывали.

С воплями «Рус, сдавайся!» фашисты бросились в новую атаку. Вот уж они в пятидесяти, тридцати метрах от наших бойцов. Замполит решил, погибать, так с музыкой, поднял своих врукопашную. И тут из рощи снова ударил пулемет. Хлестко, зло, но уже не по нашей, а по вражеской цепи. И подмога вскоре подоспела.

— Так мы защитили свою границу, не дали врагу вновь повалить наш пограничный столб, — закончил рассказ Мамедов.

— Пулемет-то был вражеский, почему он по фашистам огонь открыл? — спросил Корнев.

— Тут такое дело… Из троих бойцов, посланных замполитом, один побежал за помощью, а двое пробрались в рощу, сняли вражеский расчет… Обоих орденами Славы наградили.

— Значит, свою Славу вы там и получили? — спросил Тагильцев.

Чуть прикрыв глаза, Берды не ответил, мягко улыбнулся старшему сержанту, поправляя папаху, встал:

— Ну, Володя, идем дальше?

И опять маленькая колонна устремилась вперед, преодолевая бархан за барханом. К своему удивлению Ивашкин обнаружил: Берды оказался прав, теперь шагалось легче. Правда, жажда мучила по-прежнему. Фляжка почти опустела, воды оставалось на донышке, даже при ходьбе не слышалось бульканья. Солнце висело прямо над головой и нещадно жгло. Всего лишь начало июля, а палило. Что же их ожидало в дальнейшем?

Но сознание того, что каждый следующий шаг приближал их к колодцу, а в нем вода, облегчало путь. Только где этот колодец? Скорей бы дотянуть до него.

— Федька, — поравнявшись, Бубенчиков дернул Ивашкина за рукав, сказал шепотом, — думаю, наш Берды и был одним из двух бойцов, отбивших у фашистов пулемет…

— Это же ясно. Я догадался сразу, как отделенный спросил его об ордене, а он отмолчался.

— И вот еще что… Мне кажется, про случай этот Берды рассказал с умыслом. Мол, на границе, ребята, надо быть всегда настороже. Вот… фронтовики, переживая радость выхода на границу, малость расслабились. И чуть было не поплатились. Разумеешь, Федька? У Берды боевой опыт, он имеет право намекнуть о том, чтобы мы соблюдали бдительность. Это неважно, что пески глухие… Что ты думаешь об этом?

…Колодец показался внезапно. Между песчаными холмами показалась небольшая ровная площадка, по середине ее колодезный сруб, в небольшом отдалении от него крохотная мазанка на одно оконце.

— Умным был тот человек, кто выбрал место для рытья колодца, — сказал Мамедов, заглядывая вниз. — Какие бы ветры ни проносились, здесь заносов не бывает. Иной раз в бурю барханы с места на место передвинутся, а в колодец и песчинки не упадет.

Брезентовое ведро спустили на длинной тонкой веревке.

— Вода есть, но… ее немного. Так и вас мало, потому хватит, — сказал Берды, вытягивая ведро. — Разрешите мне пробу снять. Если сразу, как говорил Герасимов, копыта не откину, значит, все в ажуре.

Берды хитровато скосил черные глаза на Герасимова, рассмеялся. Он был доволен — безошибочно привел пограничников на колодец, вода есть.

Отпил немного, в ладонь воды набрал, на лицо брызнул, зажмурился, ощущая прохладные капли.

Следующим пил Герасимов. Но после первых же глотков нос его сморщился, лицо перекосила гримаса.

— Тухлятиной воняет. Тьфу, — он сплюнул. — Разве это вода?..

Отпил и Бубенчиков, и тоже с досадой сплюнул.

— Сероводородом разит. Внутренности выворачивает наизнанку, — сказал он.

— Просто тухлыми яйцами… Может, там что-нибудь гниет? — с беспокойством спрашивал Герасимов.

Дело принимало серьезный оборот. Надежды пограничников на колодец не оправдывались.

— Володя, — Берды обратился к Тагильцеву. — Отвечаю головой — вода не вредная. Всегда она здесь такая. Видите, прозрачная. Верно, запах есть, и довольно неприятный, но к нему надо привыкнуть. Не пейте сырую, лучше вскипятить.

— Дрова тут есть, на чем кипятить? — Герасимов повел угрюмым взглядом по нависшим над площадкой огромным барханам.

— Тут много саксаула, его на дрова рубите. Поверьте мне, все утрясется, — убеждал Мамедов.

— Большое спасибо за помощь, Берды Мамедович. Прошу передать начальнику заставы капитану Рыжову — в нашем «гарнизоне» полный порядок. Отделение приступило к выполнению поставленной задачи, — решительно сказал Тагильцев и укоризненно посмотрел на Герасимова — даже тут не удержался, чтобы не поныть.

— Желаю вам успеха, — Берды, как и при встрече, подошел к каждому, пожал руку, а командира обнял за плечи. — Может быть, я еще и наведаюсь сюда. Если потребуется, конечно.

Он легко взбежал на бархан, махнул рукой на прощание.

— Товарищ старший сержант, откуда Берды так хорошо знает русский язык? Шпарит почти без акцента, — Бубенчиков проводил взглядом Мамедова.

— Почему у него самого не спросил?

— Посчитал неудобным.

— До войны он учился в русской школе. На фронте постоянно с нашим братом общался, здесь тоже. Сейчас в сельскохозяйственном институте учится, на заочном. Скоро заканчивает, — ответил Тагильцев.

— Ясно. Интересный человек, — сказал Бубенчиков.

Ветерок, тянувший по гребню бархана, уже зализывал оставленные Мамедовым следы и как бы отрезал пограничников от того мира, куда уходил сейчас Берды…

* * *

Подъезжая к заставе, Корнев с Ивашкиным увидели у зеленых с красными звездами ворот среднего роста капитана в полевом обмундировании и рослого солдата в парадной форме.

— Нас встречают… — Ивашкин склонился к мускулистому, крутому плечу Корнева. — А солдата я еще издалека узнал: твой сын. Очень на тебя похож, будто это ты сам в молодости. Гляжу я на этого парня сейчас и вспоминаю своего отделенного командира Корнева… в меру строгого, заботливого. Бывало, ты встречал меня, когда я возвращался из пограничного наряда. Все спрашивал: «Ну, как, Ивашкин, дела? Все в порядке?» И если видел, что я сильно устал, бывал не в духе, утешал: «Не журись, Федя, еще вся жизнь впереди… В ней будет много хорошего». И вот твой сын, словно твое отражение в зеркале, встречает нас. И тоже на заставе.

— Только по одежке сильно от меня отличается. На мне была гимнастерка ношеная-переношенная, десяток раз стираная. А Васька мой в новеньком мундире, брюки тоже с иголочки, навыпуск, фуражечка с лаковым козырьком.

— Время другое, Петр Семенович, — сказал Ивашкин. — Впрочем, форма одежды не главное. Новое поколение людей пришло на границу. Вспомни-ка, с каким образованием мы отправлялись служить. То-то. А теперь, по преимуществу, со средним идут. И в целом кругозор, общее развитие у ребят несравнимо выросли.