Здесь речь идет исключительно о формальной стороне, которая для юриста, естественно, повсюду является главной.

«Суверенитет, для целей системы Остина не имеет других атрибутов кроме силы и, следовательно, взгляд на «закон», «обязательство» и «право» является результатом рассмотрения их исключительно как продукта при¬нудительной силы. «Санкция» (наказание) становится таким образом первым и наиболее важным звеном в ряду понятий, придающим окраску всем остальным» (стр. 363). Никто, говорит Мейн, не затруднится допустить («allowing»), «что законы имеют тот характер, который им приписывает Остин, поскольку они исходят от официальных законодательных органов» (указ. место), однако некоторые протестуют против этого, например, по отношению к обычному праву всех стран, которые не кодифицировали свое право, в особенности по отношению к английскому обычному праву (указ. место). Способ, каким Гоббс и он

(Остин, великий Помпеи!)

подводят такие совокупности правил, как английское обычное право, под свою систему — это настойчивое провозглашение принципа, имеющего для нее жизненно важное значение: что, что суверен разрешает, он повелевает» (стр. 363). До тех пор, пока обычаи не предписываются судами, они являются просто «положительной моралью», предписываемой общественным мнением, но как только суды начинают предписывать их, они стано¬вятся приказами суверена, передаваемыми при посредстве судей, которые являются его представителями или помощниками (стр. 364).

[Здесь Остин, сам того не сознавая (см. выше Зома, стр. 155— 159), как с головы до пят английский юрист, исходит из того

КОНСПЕКТ КНИГИ Г. МЕИНА «ЛЕКЦИИ ПО ИСТОРИИ ИНСТИТУТОВ» 425

чисто английского факта, что норманские короли в Англии при посредстве своих норманских судов достигли принудитель¬ным путем того (изменений в правовых отношениях), что им не удалось бы заставить сделать законодательным путем]. Г-н Мейн поясняет это дальше:

«Они (суверены) приказывают то, что они разрешают, поскольку, обладая по предположению непреодолимой силой, они в любой момент могли без ограничения вводить новшества. Обычное право состоит из их приказов, потому что они могут отменять, изменять или подтверждать их по своему желанию» (стр. 364). Право рассматривается (Остином) как регулируемая сила (стр. 365).

Уютный Мейн полагает:

Та доктрина этой школы юристов, которая неприемлема для специалистов в области права, утратит свой парадоксальный характер, если допустить предположение, само по себе теоретически бесспорное (!), которое заметно приближается к практической истине с развитием истории — предположе¬ние, что то, что суверен мог бы, (!) изменить, но не изменяет, он приказы¬вает (стр. 366).

Таково мейповское издание Гоббса и его ничтожного последователя Остина. Это просто схоластические пустячки. Вопрос в том, «что он мог бы изменить». Возьмем даже что-нибудь формально юридическое. «Законы», если их не упраздняют, выходят из «употребления». Так как «позитивные законы» — приказы суверена, они и продолжают оставаться его приказами, пока существуют. Поскольку он их не изменяет — он «мог бы» это сделать, так как тот факт, что они выходят из «употребления», доказывает, что состояние общества более им не соответствует. Должны ли мы поэтому говорить, что они являются его приказами, потому что он их не отменяет, хотя «мог бы» это сделать, как гласит мейновская панацея; или мы должны говорить, что он приказывает им выйти из «употребления», поскольку он не предписывает их исполнения? В этом случае он приказывает, чтобы его позитивным приказам не повиновались, то есть их не исполняли, что показывает, что его «приказ» носит вообра¬жаемый, фиктивный характер.

«Собственным этическим кредо» Остина… «был утилитаризм в его более ранней форме»

(стр. 368. Бентамизм вполне достойный этого человека).

Вторая, третья и четвертая лекции (Остина) посвящены попыткам

отождествить божественный закон с законом природы

(поскольку можно допустить, что эти последние слова содержат какой-то смысл),

426

К. МАРКС

с правилами, предписываемыми теорией полезности… отождествление… совершенно необоснованное и непригодное ни для какой цели (стр. 369). Юриста в собственном смысле слова совершенно не касается какой бы то ни было идеальный образец права или морали (стр. 370).

Вот это очень верно! Так же мало касается, как и богословие (!). Лекция XIII. Суверенитет и империя. (Это последняя лекция мейновской книги)

Слово «закон» возникло в тесной связи с двумя понятиями: понятием «порядка» и понятием «силы» (стр. 371).

Главным произведениям Остина немногим более сорока лот (стр. 373).

С точки зрения юриста, закон, объединяется с порядком только при посредстве необходимого для каждого истинного закона условии, но которому он должен предписывать некоторый класс действий или упущении или известное число действий и упущений, определенных в общем виде. Закон, который предписывает единичное действие, не является истинным законом, а характеризуется как «случайный» или «частный» приказ. Закон, определенный и ограниченный таким образом, является предметом юриспруденции, как она понимается аналитическими юристами (стр. 375).

Остин в своем трактате рассматривает «известное число существующих форм правления или (как говорил он) форм политического главенства и подчинения {superiority and inferiority} с целью определения точного места суверенитета в каждой из них (стр. 375, 376).

Остин признает существование обществ, или совокупностей людей, где никакой анализ не в состоянии обнаружить лицо или группу, соответствующую определению суверенитета. Прежде всего, он, как и Гоббс

(ничтожным последователем которого он является),

полностью допускает, что существует состояние анархии. Где бы такое состояние ни встречалось, вопрос о суверенитете является предметом актив¬ной борьбы; в качестве примера он приводит тот, который неизменно при¬сутствовал в сознании Гоббса, борьбу между Карлом I и его парламентом. Острый критик Гоббса и Остина, блестящий Фицджеймс Стивен, настой¬чиво утверждает, что существует состояние дремлющей анархии, например Соединенные Штаты

(пример Мейна)

до Гражданской войны (стр. 377).

Все это чрезвычайно характерно для «проницательных» англий¬ских юристов! Великий Мейн со своей стороны заявляет:

Может иметь место преднамеренный отказ от борьбы по вопросу, который, как известно, не решен, и я

(сам Мейн!)

не вижу возражений против того, чтобы называть возникающее таким образом временное равновесие состоянием дремлющей анархии (стр. 377).

Остин далее признает теоретическую возможность-естественного состояния; он не придает ему столь важного значения, как Гоббс и другие, но допускает его существование повсюду, где известное число людей или групп, недостаточно многочисленных, чтобы быть политическими, еще не

КОНСПЕКТ КНИГИ Г. МЕЙНА «ЛЕКЦИИ ПО ИСТОРИИ ИНСТИТУТОВ»’ 427

подчинено каким-либо обычным или функционирующим привычным образом обществом * (стр. 378).

Остин говорит, стр. 237, том I, 3-е издание:

«Предположим, что единичная семья дикарей живет в абсолютном отчуждении от всех других общностей {community}. Предположим также, что отцу, главе этой изолированной семьи, оказывают привычное повиновение мать и дети. Итак, поскольку оно не является членом другой, большей по размерам общности, общество, образованное родителями и детьми, очевидно, является независимым обществом, и, поскольку остальные его члены обыкновенно повинуются главе, это независимое общество образо-вало бы обгцество политическое, в случае если бы число его членов не было чрезвычайно малым. Но поскольку число его членов является чрезвычайно малым,то, я полагаю,оно будет рассматриваться как общество в естествен¬ном состоянии; это означает общество, состоящее из лиц, не находящихся в состоянии подчинения. Но применяя термины, которые звучали бы несколько иронически, мы едва ли могли бы именовать это общество поли¬тическим и независимым, отца — повелителя и главу — монархом или сувереном или послушных мать и детей — подданными».