[«свободно», таким образом, от мейновского «уверенного утверждения»],

нелегко объяснить, почему обязанности семейного деспотизма

[главная излюбленная доктрина тупоголового Джона Буля, упиваться изначальным «деспотизмом»]

были смягчены именно в этой частности (стр. 323).

Мейн цитирует следующее место из трактата «Митакшара», причем место, уже цитированное сэром Томасом Стрейнджем в «Hindu Law» [смотри там же, т. I, стр. 26—32], а книга Стрейнджа, хотя и изданная уже в 1830 году и, в частности, в качестве второго издания его труда «Elements of Hindu Law», содержит гораздо более полные указания источников и разбор этого пункта. Далее из того, что Стрейндж приводит из источников, видно, что уже в «Митакшаре», не говоря о бо¬лее поздних индусских юридических комментариях, автор больше не понимает происхождения стридхана и точно так же пытается найти ложное рационалистическое объяснение этому, как это делали римские юристы времен Цицерона с непонят¬ными им староримскими (для них «архаическими») правовыми обычаями или формулами. Таким рационалистическим объяс¬нением является, например, в «Митакшаре»

«вознаграждение» невесты, «которое вручаетея ей, до этого момента пре-бывавшей у матери, во время свадебной процессии, на последней церемо¬нии, когда брак уже заключен, обряд бракосочетания завершен и должны осуществиться брачные отношения» (Стрейндж, т. I, стр. 29); Стрейндж замечает относительно этого domi-ductio, введения невесты в дом, которое у индусов является только следствием предшествующего контракта, что у римлян оно было составной частью, необходимой для его заверше¬ния; до этого момента невеста была только «sponsa», становясь «uxor», как только она была введена в дом, хотя бы она еще и не приходила в спаль¬ню мужа.

416

К. МАРКС

Стрейндж продолжает:

«Более того, вознаграждение индийской женщины сопровождается еще той аномалией, что после ее смерти оно переходит в порядке наследования, весьма своеобразном, единственном е своем роде».

Эта «аномалия» является лишь фрагментарным, ограниченным определенной частью имущества, пережитком древнего нор-мального правила, основанного на счете происхождения в роде по женской линии, — первобытном.

Так обстоит дело с «аномалиями» в праве и т. д, (в языке исклю¬чения также большей частью являются пережитками более древнего первоначального языка). Древняя норма проявляется в измененном относительно современном состоянии как «ано¬малия», как непонятное исключение. Все индийские правовые источники и комментарии составлены спустя много времени после того как совершился переход от счета происхождения по женской линии к счету происхождения по мужской линии. Из Стрейнджа далее явствует, что в различных частях Индии эта аномалия является более или менее «полным» пережитком. Цитируемое Мейном место из «Митакшары» гласит:

«То, что дается (жене) отцом, матерью, мужем или братом во время свадьбы у брачного костра». Но составитель «Митакшары» добавляет положение, которое не встречается в других источниках: «а также имущество, которое она могла приобрести путем наследования, покупки, раздела, захвата или находки именуется Ману и другими «собственностью жен¬щины» («Митакшара», XI, 2) (стр. 322).

Здесь большие разногласия между комментаторами брахманами.

Среди прочего хитроумный Мейн следующим образом объясняет дело:

Среди арийских общин «самые ранние следы отдельной собственности женщин» встречаются «в широко распространенном древнем институте, известном как цена невесты. Часть этой цены, которая выплачивалась женихом либо во время свадьбы, либо на следующий день после нее, шла отцу невесты в качестве компенсации (!) за патриархальную или семейную власть, которая передавалась мужу, но другая часть шла самой невесте, которая пользовалась ею отдельно, не соединяя ее с собственностью мужа. Далее явствует, что в целом ряде арийских обычаев права собственности других видов, которые женщины постепенно приобретали, присоединялись к их правам на свою часть цены, на невесту, вероятно (!), поскольку она являлась единственным существовавшим типом женской собственности» (стр. 324). Напротив, правильно то, что Мейн говорит:

«Они фактически являются ясным указанием на постоянное общее стремление брахманских авторов по смешанным вопросам религии и права ограничить привилегии женщин, признание которых они, по-видимому, нахо¬дили у более древних авторитетов» (стр. 325).

(В Риме даже значение patrie potestas по отношению к женщине преувеличивалось в противовес древней противоположной традиции).

КОНСПЕКТ книга г. МЕППА «ЛЕКЦИИ ПО ИСТОРИИ ИНСТИТУТОВ» 417

Свинство брахманов достигает своей вершины в {обычае} сати или сожжении вдов. То, что эта практика — «злоупотреб¬ление» {«malus usus»}, а не «закон», говорит уже Стрейндж, так как

у Ману и других высоких авторитетов об этом ничего нельзя найти; этот {обычай} «как условие, при котором вдова может стремиться на небо», требовал просто, чтобы она после кончины супруга вела жизнь затворни-ческую, полную лишений и благопристойную (Пост, стр. 245). В Шастре сати все еще только рекомендуется (Стрейндж, указ. соч., стр. 241).

Но смотри выше, как сами брахманы объясняли дело («имуще¬ство, предназначенное для религиозных обрядов»), и интересы субъектов, которым они подваливают наследство (последние должны за это в свою очередь оплачивать расходы на выполнение обрядов). Стрейндж недвусмысленно говорит об «интригующих брахманах» и «заинтересованных родственниках» (указ. место, стр. 239).

А именно: «Женщина, пережившая своего мужа, выступает в роли его наследницы при отсутствии мужского потомства (Стрейндж, т. I, стр. 239). Кроме того, «ее претензия должна быть поддержана его (покой¬ного мужа) представителями» (указ. место, стр. 246). За исключением «стридхань, которым она обладает в силу своего собственного права, то, что она наследует от мужа (поскольку у него не было мужского потом¬ства), переходит к «наследникам мужа и не только непосредственным, но и к совокупности их всех, живых к этому времени» (стр. 247).

Здесь дело становится ясным: сати попросту религиозное убий¬ство с целью передать наследство частично в руки брахманов (духовенства) для религиозных церемоний (в память умершего), частично же с помощью брахманского законодательства — заинтересованному в получении наследства вдовы роду, точнее семье мужа.

Отсюда насилие и подлости большей частью со стороны «свойственников» для того, чтобы вынудить вдову к смерти на костре (стр. 239, 240, Стрейндж, т. I).

Г-н Мейн сам ничего не добавляет к тому, что можно найти уже у Стрейнджа. Даже, когда он обобщает, говоря, что

«индийские законы, религиозные и гражданские, на протяжении столетий претерпели видоизменение, развитие и в некоторых

[!Мейн всегда деликатен, когда говорит о духовенстве и юри¬стах! и вообще представителях высших классов!]

«пунктах искажение от рук сменявших друг друга брахманских коммен-таторов» (стр. 326).

Это также известно Стрейнджу, но последний к этому добав¬ляет, что попы-церковники и в других местах поступали не лучше! Всю первобытность английский филистер Мейн толкует

418

К. МАРКС

как «деспотизм групп по отношению к составлявшим их членам» (стр. 327)! Тогда — а именно, в первобытные времена — Вен¬там еще не сделал изобретения, замечательно выражающего, по мнению Мейна, формулу и движущую силу «современного» законодательства: «Наибольшее счастье для наибольшего числа людей». Ах ты Пексниф!

Мы видели, что, когда муж умирает без потомства, вдова получает наследство пожизненно

(это сведение к пожизненному владению также происходит лить позднее, как показывает подробное рассмотрение приводимых Стрейнджем источников)