{Нелепая мысль о невозможности перепроизводства (иными словами, тезис о непосредственном тождестве процесса капиталистического производства и процесса увеличения стоимости капитала) по меньшей мере софистически, т. е. остроумно, выражена Джемсом Миллем, как уже упоминалось выше , в том смысле, что предложение равно своему собственному спросу, т. е. что спрос и предложение покрывают друг друга. Это, иными словами, означает лишь то, что стоимость определяется рабочим временем и что, следовательно, обмен ничего к ней не добавляет, — однако с забвением того, что для реализации стоимости необходим обмен и что от потребительной стоимости (в конечном счете) зависит, состоится обмен или не состоится. Стало быть, как говорит Милль, если спрос и предложение не покрывают друг друга, то это происходит оттого, что одного определенного продукта (предлагаемого) произведено слишком много, а другого (пользующегося спросом) — слишком мало. Это «слишком много» и «слишком мало» касается не меновой стоимости, а потребительной стоимости. Предлагаемого продукта больше, чем его «требуется»; в этом гвоздь вопроса. Получается, что перепроизводство проистекает из потребительной стоимости, а потому — из самого обмена.

У Сэя это дано в еще более глупой форме: продукты обмениваются только на продукты ; поэтому, в крайнем случае, бывает только так, что произведено слишком много одного продукта и слишком мало другого. При этом он забывает: 1) что друг на друга обмениваются стоимости и что один продукт лишь постольку обменивается на другой продукт, поскольку он является стоимостью, т. е. поскольку он является деньгами или становится ими; 2) что продукты обмениваются и на труд. Этот молодец становится на позицию простого обмена, при котором и в самом деле не может быть перепроизводства, ибо там действительно дело идет не о меновой стоимости, а о потребительной стоимости. Перепроизводство имеет место в связи с увеличением стоимости, не иначе.}

[IV—26] Прудон, который, правда, слышит звон, но никогда не знает, откуда он, выводит перепроизводство из того, что «рабочий не может выкупить свой продукт» . Под этим он подразумевает, что на этот продукт начисляются процент и прибыль, иными словами, что цена продукта превосходит его действительную стоимость. Прежде всего это доказывает, что Прудон ничего не смыслит в определении стоимости, которое, вообще говоря, не может включать в себя никаких надбавок. В торговой практике капиталист А может объегорить капиталиста В. То, что выигрывает один, то теряет другой. Но если сложить выручку обоих капиталистов, то сумма их обмена равна сумме овеществленного в их товарах рабочего времени; только капиталист А положил в свой карман больше, чем ему полагалось по сравнению с капиталистом В. Из всей выручки, которую получает капитал, т. е. совокупная масса капиталистов, отпадает: 1) постоянная часть капитала, 2) заработная плата, или овеществленное рабочее время, необходимое для воспроизводства живой рабочей силы. Следовательно, капиталисты не могут поделить между собой ничего, кроме прибавочной стоимости. Те пропорции — справедливые или несправедливые, — в которых они делят между собой эту прибавочную стоимость, абсолютно ничего не меняют в самом обмене между капиталом и трудом и в условиях этого обмена.

Можно было бы сказать, что необходимое рабочее время (т. е. заработная плата), которое, таким образом, не заключает в себе прибыли, а, наоборот, подлежит вычету из выручки капиталиста, само в свою очередь определяется ценами продуктов, уже заключающими в себе прибыль. В противном случае, откуда бралась бы прибыль, получаемая капиталистом при обмене с тем рабочим, которого он непосредственно не применяет? Например: рабочий фабриканта-прядильщика обменивает свою заработную плату на столько-то бушелей зерна. Но в цене каждого бушеля уже заключена прибыль фермера, т. е. капитала. Таким образом, в цене тех жизненных средств, которые покупает само необходимое рабочее время, уже заключено прибавочное рабочее время. Прежде всего ясно, что та заработная плата, которую фабрикант-прядильщик платит своим рабочим, должна быть достаточно велика, чтобы на нее можно было купить необходимое количество бушелей пшеницы, какова бы ни была прибыль фермера, заключающаяся в цене бушеля пшеницы; но, с другой стороны, ясно также и то, что заработная плата, выплачиваемая фермером своим рабочим, должна быть достаточно велика, чтобы обеспечить им необходимое количество одежды, какова бы ни была прибыль фабриканта-прядильщика и фабриканта-ткача, заключающаяся в цене этой одежды.

[IV—27] Вся штука просто в том, что 1) смешиваются цена и стоимость; 2) привносятся отношения, не имеющие касательства к определению стоимости как таковому.

Предположим прежде всего — это соответствует самому понятию отношения между капиталом и трудом, — что капиталист А сам производит все те жизненные средства, в которых нуждается рабочий, которые, иными словами, представляют собой сумму тех потребительных стоимостей, в которых овеществляется его необходимый труд. Таким образом, на деньги, которые рабочий получает от капиталиста, — деньги в этой сделке выступают только в качестве средства обращения, — рабочему пришлось бы выкупить у капиталиста ту часть продукта, в которой представлен его необходимый труд. Цена соответствующей части продукта капиталиста А для рабочего, разумеется, та же, что и для любого другого участника обмена. С того момента, как рабочий начинает покупать у капиталиста, его специфическое качество рабочего погашается; в его деньгах исчезает всякий след того отношения и той операции, посредством которых они получены; в обращении рабочий противостоит капиталисту просто как Д [деньги], а капиталист противостоит рабочему как Т [товар]; рабочий противостоит капиталисту как реализующий цену товара Т, которая поэтому для рабочего так же предустановлена, как и для всякого иного представителя Д, т. е. для всякого иного покупателя.

Прекрасно. Однако в цене той доли товара, которую покупает рабочий, заключена прибыль, в виде которой выступает достающаяся капиталисту прибавочная стоимость. Поэтому если необходимое рабочее время рабочего представлено 20 талерами, которым соответствует определенная доля продукта, и если прибыль равна 10%, то капиталист продает свой товар рабочему за 22 талера.

Так думает Прудон и делает отсюда вывод, что рабочий не может выкупить свой продукт, т. е. ту часть совокупного продукта, в которой овеществлен его необходимый труд. (К другому заключению Прудона, будто поэтому капитал не способен к адекватному обмену и будто поэтому имеет место перепроизводство, — мы сейчас вернемся.) Чтобы сделать проблему более наглядной, допустим, что 20 талеров [заработной платы] рабочего равны 4 шеффелям зерна. Согласно Прудону, если 20 талеров представляют собой выраженную в деньгах стоимость 4 шеффелей зерна, а капиталист продает их за 22 талера, то рабочий не мог бы выкупить 4 шеффеля, а мог бы купить только 37/11 шеффеля. Иными словами, Прудон воображает, что денежная сделка искажает имеющиеся здесь отношения. 20 талеров — цена необходимого труда — равны 4 шеффелям; и эту цену капиталист дает рабочему; но когда рабочий за свои 20 талеров хочет получить эти 4 шеффеля, он получает только 37/11 шеффеля. Так как рабочий тем самым не получал бы необходимой заработной платы, то он вообще не мог бы жить, и таким образом г-н Прудон доказал бы даже больше, чем хотел.

{Сюда не относится то обстоятельство, что в практике существует как общая тенденция, так и непосредственная попытка капитала путем продажи товаров выше цены, как например при системе выдачи заработной платы товарами, надуть необходимый труд и сократить заработную плату ниже ее нормального уровня, — как физического, так и обусловленного определенным состоянием общества. Мы здесь всюду должны предполагать, что выплачивается экономически справедливая заработная плата, т. е. заработная плата, определяемая общими законами политической экономии. Противоречия должны здесь вытекать из самих общих отношений, а не из жульничества отдельных капиталистов. А как все это затем складывается в реальной действительности, относится к учению о заработной плате.}