Должен признать, Леваола в сумерках выглядела иначе, нежели сейчас. С рассветом поселение как будто бы преображалось, становясь более приветливым. Рабочие люди начинали свой быт. И, глядя на них, я видел настоящих работяг, от которых не нужно ожидать подвоха. По всей видимости, сущность эсров пробуждается в них только лишь с наступлением сумерек – времени, когда господствует дух нечестия. Я, конечно же, принял обратно облик человека, чтобы не бросаться в глаза людям. И всё равно то и дело встречал странные взгляды местных жителей, которые они метали в направлении нас. Я даже не выдержал и поинтересовался у Сильвиллы, почему они так смотрят? Девушка отвечала:

- Просто все до сих пор считают, что мне нужна их защита и опека. Вот и присматривают как за своей дочерью.

Когда дневное светило начало приближаться к зениту, мы покинули эту Леваолу и приближались к небольшой рощице, на котором покоились те, кто раньше были местными жителями. Сильвилла призналась, что каждый раз, как ходила сюда, не могла сдержать слёз, однако теперь уже не так – печаль излита до конца. И в душе осталась только лишь ничего не значащая пустота. Также она сказала, что мы с ней чем-то похожи. Я – потерял свой народ, она – свою мать. И мы оба смирились с этим. У нас у обоих пустота на душе. Но мы продолжаем вопреки всему идти вперёд, к собственной цели, хотя и не уверены, что нас может хоть что-то получиться. Да, в чём-то она была права.

Несмотря на то, что залитая светом дневного светила роща была наполнена пением птиц, всё же радостным это место назвать не поворачивается язык. Один только взгляд, брошенный на могильные холмики, развеивал всю иллюзию жизни и радости, которая должна быть присуща этому месту. И вот, глядя на Сильвиллу, я видел, что красота и мрачность, которые так искусно размешаны не только в её внешности, но и внутри, были очень схожи с красотой и мрачностью этого места. Когда находишься в этой роще, сразу к сердцу подступает какая-то печаль и не отпускает всё то время, пока бродишь тут.

Могила матери Сильвиллы находилась на окраине с южной стороны этого погоста. Странно, однако над всеми захоронениями были памятные плиты, когда как мама Сильвиллы покоилась без такого камня. Я не стал её спрашивать, однако она сама рассказала, почему это так:

- У маленькой девочки не было денег, чтобы похоронить её. Поэтому соседи так любезно помогли мне в этом. Но, несмотря на то, что моя мама сделала для них очень многое, они поскупились на то, чтобы установить хоть какой-то памятник.

- Если хочешь, я могу сделать это с помощью своей магии. Только надпись не получится.

- Нет, не нужно. Мне даже так нравится. Получается очень иронично. Когда ты что-то можешь дать людям, они будут о тебе помнить. А, когда вдруг сама окажешься в нужде, люди предадут тебя забвению. Вот так и получилось с моей мамой.

- Как хоть её зовут?

Чуть помолчав, она отвечала, и голос её сделался резким:

- Не важно. Всё в прошлом. И нечего ворошить его.

Я хотел сказать что-нибудь… Что-нибудь утешительное, однако что-то удержало мой порыв, и он погас. Так что мы просто так стояли и смотрели на место, где земные черви изъели тело матери Сильвиллы. Это странное ощущение, когда ничего не хочется ни делать, ни говорить, охватило меня, так что я просто стоял рядом с ней и молчал. Хрупкая дева, ещё ребёнок, но душа её уже крепче, нежели у закалённого в боях воителя. И по мере того, как мы стояли в таком безмолвии, я ощущал, как растёт её сущность тёмного эльфа, будто бы, стоя над могилой родного человека, она взращивала в себе свою вторую сущность. Но со временем я стал вообще чувствовать небывалую странность, как будто бы тут два, а не один эср. И присутствие второго ощущалось всё отчётливее и отчётливее. Теперь, если про Сильвиллу можно было сказать, что она эср лишь на половину, то второй тёмный эльф, который ощущался где-то здесь, был и того меньше – четверть эльфа. Что же это может быть? Вокруг нас не было ни души, чтобы хотя бы кого-то заподозрить в этом. Поэтому я стал всматриваться в округу своим магическим взглядом. Долго блуждать не пришлось. Мой взор тут же пал на ближайшее дерево в этой роще. И я ощущал, что четверть эльфа находится там. Прячется? Но как? Ствол этого деревца был настолько тоненьким, что за ним будет невозможно скрыться ни одному живому существу. И я бы так продолжал всматриваться в это дерево, если бы по нему не скользнула тень. Что ж, сомнения все прошли – какой-то эср и в самом деле был тут.

Я медленно стал приближаться к тому месту. Сильвилла так и осталась блуждать в собственных мыслях, стоя над могилой матери. Я подошёл к дереву и видел, как тень пыталась скрыться от моего взора. Что ж, такой приём присущ лишь одному виду эсров – лурдалоду, не иначе. Именно они могли обращаться тенями.

- Выходи, - обратился я к сгустку тьмы, чем растревожил мою попутчицу, - Нет смысла прятаться.

Она подошла ко мне и спросила, какого зверька я там увидел. Но я указал ей на тень, что лежала на стволе дерева. Это было так неестественно, ведь ствол и так находился в тени кроны, а эта тень была внутри тени.

- Что это? – шёпотом спросила Сильвилла.

Я же в полный голос отвечал ей:

- А это тёмный эльф. И не просто тал. И даже не леталат. Но самый настоящий лурдалод.

На лице девушки проступила радость:

- Правда? Это прекрасно. Леармиэль, это означает, что ты достиг своей цели. Ты нашёл своих тёмных сородичей.

Пока она это говорила, тень начала преобразовываться, стремясь стать тёмным эльфом. И мы немного проследили за этим процессом, так что в конце концов повстречались с высоким мужчиной, облачённым в длинный чёрный плащ, который покрывал всё его тело. Даже руки его были облачены в чёрные перчатки. А шею скрывал высокий воротник. Длинные чёрные волосы ниспадали ниже плеч, на белоснежном лице рисовалось безразличие и мрачность. Чёрные зрачки были устремлены на меня, и, шевеля одними лишь губами, он произнёс своим довольно приятным, но лишённым всяких чувств голосом:

- Что ж, дета́ла тебе, светлый брат Леармиэль.

Точнее, нет, голос его не был лишён чувств. Наоборот, он был наполнен. Наполнен тьмой и тенью. Это у людей голоса в большинстве своём пусты, полны безразличия к собеседнику. И даже когда они вкладывают в свои слова какие-то чувства и эмоции, они всё равно остаются пустыми в сравнении с голосами эльфов. Лурдалод ничего не вкладывал в свои слова. Он был холоден и бесчувственен. Однако я ощущал полноту. Я был рад слышать слова настоящего эльфа.

- И тебе феоли́м. Кстати, а кто ты? Эреол или Изаол?

Тот усмехнулся. И хоть губы его не выразили этого, в его глазах на миг проблеснула… Наверное, это можно назвать радость. Однако он её очень быстро скрыл внутри себя:

- Отрадно осознавать, что среди далров ещё помнят имена трёх лурдалодов. Я скажу тебе своё имя, если ты назовёшь третьего из нас.

- Легко. Келериола.

Теперь эср по-настоящему улыбнулся:

- Правильно. Что ж, я – Эреол.

- Что ты здесь делаешь, Эреол?

Тот глянул на Сильвиллу, потом на могилу её матери, потом на меня и, устремившись к месту захоронения мамы моей попутчицы, заговорил:

- Я слышал, как Сильвилла сказал, что ты достиг своей цели и нашёл своих тёмных сородичей, - он встал над могилой, - Клянусь терзаладаром Эсертиола, тебя интересует возвращение нашего тёмного отца.

- Что? Эсертиол вернулся? Это же прекрасно! Я рад за эсров!

Тот окинул нас с Сильвиллой сумрачным взглядом, а после, глянув на могилу, отвечал:

- Тут нечему радоваться, мой брат. Этот Эсертиол – самозванец. В прочем, давайте я расскажу вам всё с самого начала. Эта история будет важна для вас обоих.

Сильвилла вся напряглась от этого. Я почувствовал, как в ней всё взбурлило. Было видно, что она хотела породить целый каскад вопросов и направить их, словно стрелы в этого лурдалода, однако нашла в себе силы, чтобы погасить это возмущение. Наш собеседник это тоже чувствовал, а потому, поняв, что она сумела обуздать своё возмущение, он начал: