Система террас придала нашему храму у Барбара совсем другие масштабы. Стало очевидно, что первичная материковая поверхность пролегала на два с половиной — три метра ниже нынешней пустыни, так что храм на своей платформе над отвесными стенами террас смотрелся куда внушительнее, чем мы предполагали. Напрашивалось сравнение с зиккуратами — ступенчатыми культовыми сооружениями Месопотамии. В ходе раскопок обнажались все новые участки лестниц и пандусов, и, когда в конце рабочего дня я приезжал на машине за Педером и Хельмутом, мне казалось, что храмовая площадка в центре поднялась еще выше.
По-своему не менее внушительное впечатление производил раскоп в Кала’ат аль-Бахрейне, где П. В. и Могенс Круструп работали уже четыре года. Обнажились значительные участки стен загадочного «дворца» высотой от трех до четырех с половиной метров, и монументальный характер здания стал очевиден. Расчищенная в два первых года площадка с тремя «ваннами-саркофагами» теперь смотрелась лишь как альков под лестницей в углу зала шириной свыше семи с половиной метров.
Мы могли бы принять этот зал за открытый внутренний дворик, не сохранись здесь квадратный каменный постамент одной из двух колонн, поддерживавших потолок. Место второй колонны обозначала слегка приподнятая над глиняным полом квадратная каменная платформа.
Все наши попытки датировать «дворец» по-прежнему оставались тщетными. Те из нас, кто копал в других местах, никак не хотели поверить, что такое возможно, и мы снова и снова спускались в раскоп, всякий раз убеждаясь, что жилые слои на самом деле отсутствуют. Никаких следов! Слой разрушения — полутораметровый пласт каменных обломков и больших кусков гипса (очевидно, остатки обвалившегося края стены и кровли, а может, и следующего этажа) лежал прямо на глиняном полу. В верхней части слоя разрушения было множество черепков тонкостенных глазурованных или окрашенных в красный цвет мисок — керамика времен Александра Македонского и моего города V. Было очевидно, что во времена города V «дворец» еще стоял, правда в виде остова без крыши, и использовался для свалки. Таким образом, мы располагали тем, что археологи часто называют terminus ante quern — «верхним временным пределом». Дворец появился до 300 г. до н. э. Похоже, он старше ванн-саркофагов, которые мы уверенно отнесли примерно к 650 г. до н. э. Найденные нами за лестницей три саркофага несомненно были опущены в ямы в полу, и трудно представить себе, чтобы захоронения производились, когда здание еще оставалось обитаемым. Трудно, но такое не исключено: в истории Двуречья известны периоды, когда умерших хоронили под полом дома, в котором они жили.
Типичные миски из-под змеиных захоронений. Миска слева (27) служила крышкой миске справа. Эти сосуды принадлежат городу IV, который мы склонны датировать ассирийским периодом, около 700 г. до н. э.
Однако мы не могли довольствоваться верхним временным пределом, сколько бы точен он ни был. Требовался еще terminus post quern — «нижний предел». Напомню, я сам склонялся к тому, чтобы отнести «дворец» с саркофагами к городу IV, т. е. в промежуток между касситским (около 1200 г. до н. э.) и нововавилонским (около 600 г. до н. э.) периодами, и связать его с Упери, который послал дары Саргону Ассирийскому в 709 г. до н. э П. В. хотел бы, чтобы «дворец» был старше, намного старше, но ему пришлось согласиться, что в таком случае срок службы здания выражался очень уж большой цифрой.
В нашем распоряжении имелся лишь один способ, чтобы получить ответ — копать глубже. Прежде чем приступить к работе, мы тщательнейшим образом выскребли и подмели глиняный пол зала.
Тут нашим глазам предстали маленькие круглые пятна, где пол был чуть светлее и отличался по консистенции. Осторожно проверяя одно пятно совком, П. В. обнаружил опрокинутую миску, а продолжая копать, увидел, что она служит крышкой стоящей под ней другой миски. Когда крышку сняли, оказалось, что нижняя миска наполнена песком. В таком виде находку отправили в лагерь, где ее можно было исследовать более осмотрительно, чем на дне раскопа. Тем временем П. В. взялся за второе пятно.
За неделю раскопали четырнадцать пятен, и на рабочем столе в лагере выстроилось двенадцать мисок. Четыре из них были закрыты опрокинутыми мисками, еще четыре — большим черепком. Три — ничем не закрыты, а последняя закупорена толстым слоем гипса. Два пятна обозначали просто ямки; одна из них, хоть и накрытая опрокинутой миской, оказалась пустой, а в другой под большим черепком лежало двадцать шесть бусин из агата, аметиста и фаянса. Судя по тому, что там же нашли застежку в виде маленького серебряного кольца, бусины первоначально составляли ожерелье.
Наконец-то мы получили керамику, современную «дворцу» — мелкие миски двух видов, [27] и [28], и сосуд поглубже с узким венчиком [29]. Однако сейчас нас больше всего занимало содержимое сосудов. Юнис и П. В. каждый день работали над ними, осторожно удаляя песок кисточками из верблюжьего волоса и шпателями. И на дне семи сосудов обнаружили свернутые кольцом змеиные скелеты.
В трех сосудах лежали. отдельные косточки, в двух — только песок, из чего, впрочем, не следует, что их закапывали пустыми; просто содержимое не выдержало тысячелетнего хранения. Более чем в половине сосудов среди костей нашли единичные крохотные бусины, преимущественно из бирюзы.
Сначала мы не придали этой детали особого значения— в песке не так уж редко находят разрозненные бусины, и они могли попасть в сосуды ненароком. Но вскоре стало очевидно, что бусина не менее важна, чем змеиный скелет. Однако же прошло немало времени, прежде чем мы уразумели, что налицо явная связь со сказанием о Гильгамеше.
И ведь не сказать, чтобы мы скупились на догадки. Было ясно, что погребение под полом змей в закрытых сосудах носит религиозный или магический характер. Не обязательно быть археологом (они вообще склонны приписывать культовое назначение всяким предметам, для которых не могут сразу придумать практического применения), чтобы согласиться, что тут не проходит никакое мирское, обыденное, практическое толкование. Мы вспоминали змеиных божеств Крита и Дании бронзового века, средневековый датский обычай закапывать под порогом гадюку, чтобы отгонять от дома злых духов. Но почему-то мы забывали, что именно в Дильмуне змея съела жемчуг и обрела бессмертие, и тут гораздо больше, чем в Египте времен Клеопатры, змею и жемчуг почитали символами прославившей эту страну свободы от болезней, старости и смерти.
Понятно, что, закапывая под полом дома змею, дильмунцы страховали себя от болезни и смерти. Можно объяснить и присутствие бусин. Мы предпочли бы найти жемчужину, но ведь известно, что жемчуг — углекислый кальций с примесью органики — в земле быстро распадается. Впоследствии нам попалась жемчужина в одном не столь древнем змеином захоронении, и не исключено, что миски без бусин первоначально содержали жемчуг. В древности жемчуг ценился не меньше, чем в наши дни, так что бирюза вполне могла воплощать «бессмертие бедняка».
Словом, перед нами убедительное свидетельство, что сказание о Гильгамеше являлось живой неотъемлемой частью бахрейнской религии в ту пору, когда был построен и заселен «дворец». Потом в полах других помещений нам не раз попадались змеиные захоронения; общее число таких находок приближается к пятидесяти. Так что речь идет явно не об одноразовом ритуале «освящения», вроде того случая, когда строители барасти закопали в землю нашего лагеря голову и ноги жертвенного козла. Возможно, «змеиное» жертвоприношение полагалось повторять ежегодно; не исключено также, что его совершали при рождении или смерти члена семьи, жившей в этой большой постройке. А может быть, наше здание было не дворцом, а храмом или каким-то образом выполняло сразу обе функции, и миски со змеями — приношения верующих, которые обращались к богам с мольбой о здоровье и долгой жизни. Мы можем только гадать, как всегда, когда перед нами не образцы материальной культуры, а нечто связанное с духовным миром человека.
