— Давай! — кивнул головой комбат. — Пошли. А то…

Постучавшись в дверь, они осторожно протиснулись вовнутрь, тщательно вытерев ноги о брошенный у порога затертый до дыр резиновый коврик.

За столом, возле окна, уронив голову на заваленную окурками, объедками и бумагами столешницу, спиной к двери сидел без движения главврач. Руки его бессильно повисли вдоль тела; на полу под стулом пустой шприц на двадцать кубиков и россыпь пустых ампул из-под морфия.

Сергей бросился к комдиву, схватил холодную руку, пытаясь нащупать пульс.

— Прощай, кафедра, прощай, частная клиника на берегу моря! — резюмировал подошедший сзади Степухин. — Болван! Было бы из-за чего!

— Как глупо, как глупо!.. — прошептал замполит рассеянно, поднимая со стола смятую в комок телеграфную ленту, пробежал глазами: «Комдиву 1 срочно сов секр тчк Аборигены Чонгаре открыли фронт тчк Симферополе американцы тчк Обороняйте Джанкой последней возможности тчк Невыполнение приказа ответите лично двтч принудительным кодированием последующим торпедированием тчк командарм Кочергин».

— О! Семья! — Вован протянул Сереге лежавшую перед Стрептоцидовым мятую, заляпанную грязными пальцами фотографическую карточку.

На фоне раскинувшегося далеко до самого горизонта лазурного, залитого солнцем южного моря и высоких пальм приморского бульвара молодая красивая женщина в легком ситцевом платьице весело улыбалась, обнимая за плечи сидевших перед ней на маленьком складном стульчике прелестных сиамских близнецов в смешных платьицах и шортиках на помочах, с сладкой ватой в руках и большими яркими бантами в волосах.

По нижнему краю карточки красовалась выведенная аккуратным, с замысловатыми завитушками почерком надпись: «Дорогому папочке от Лелечки и Анечки. Ялта. 1991».

— Похоронить бы надо! — сказал Сергей, откладывая фотографию в сторону: — Человек все-таки…

— Похороним! — бросил студент, ловко шмоная по ящикам письменного стола в поисках чего-нибудь ценного. — А сами-то как?

Сняв с запястья комдива старенькую «Славу», он подался к выходу. — Ноги?!

— Есть штабной дирижабль. Но все на нем не поместимся, — подумав немного, сказал политрук, выходя на улицу. — Бросим жребий, вытяну я — летим мы с ребятами, ты — твои охламоны. Кто остается — идет на Джанкой, а там по обстоятельствам. Может, повезет — успеем в Керчь к последнему пароходу.

— Идет! — согласился комбат. — Дело говоришь, братан. Все по совести, по понятиям! Хитрая твоя башка! Люблю, за то что умный!..

Перед выстроившимися у дирижабля бойцами бросили жребий: тщательно размешав в холщовом мешочке бочонки от лото, вытянули по одному. Сергею достался двадцать первый номер, Вовану — двадцать второй.

— Перебор, — сокрушенно вздохнул Степухин и, стараясь сохранять беззаботное выражение лица, добавил, хлопая Серегу по плечу: — Лети, братан, как договаривались! Счастливого пути!

Колесов подал знак своим бойцам, и вокруг разложенной на земле бесформенной груды грязного тряпья и веревок закипела работа.

— Может, все-таки вместе? — осторожно поинтересовался у Вована, объявившего уже сбор своим приунывшим студентам. — Патронов нет, так хоть штыков поболе!..

— Чего там! — отмахнулся тот с делано ленивой ухмылкой. — Лети давай! Все не пробьемся, обнаружат и всей толпой порубают в мелкий винегрет!

— Помирать, так веема! — не унимался Сергей, с тревогой наблюдая за медленно, но неуклонно увеличивающейся в размерах, еще обвислой и от того зыбкой в боках громадой дирижабля. — Давай!

— А! Где наша не пропадала! — хмыкнул сибиряк, отхлебывая из походной трехлитровой фляги остатки технаря. — Мы ж с юрфака! Спиртику тока нам оставьте, скока сможете, а то, боюсь, не дойдем — жажда замучает! Солнце-то вишь как припекает, не скажешь, что август месяц!

Серега взглянул на повисший высоко в голубом безоблачном небе большой оплавленный зноем диск раскаленного добела крымского солнца, на хлопающий лениво мотающимися на ветру боками дирижабль, на штрафников, сбившихся в кучку поодаль от излишне серьезно хлопочущих у аэростата пулеметчиков, сказал тихо:

— Надо Иван Иваныча похоронить по-человечески. Проследи…

— Прослежу, — согласно кивнул Вован, — а ты, слышь чего, браток, если до наших доберетесь, сделай доброе дело — отпиши сразу в Новосимбирск, в университет, дескать, так и так, Вовка Степухин, двоечник и прогульщик, старый алкаш, погиб смертью героя на фронте борьбы за наркологическое раскрепощение всего человечества! Дескать, прошу восстановить посмертно на четвертом курсе юридического факультета и в рядах спиртсомола тоже!

Он поднялся, протягивая товарищу руку:

— Ну, давай, брат, прощаться. Не много мы с тобой вместе навоевали, но честно! Бог даст — свидимся! На том ли, на этом, но обязательно!

Они крепко обнялись на прощание.

— Серый, давай! — крикнул командиру устроившийся возле штурвала Калян, когда все пулеметчики заняли свои места в тесной кабинке аэростата. — Погнали уже!

Выпустив Вована из объятий, политрук прыгнул на подножку кабинки.

Санек отвязал державшие дирижабль веревки, и неуклюжая махина охотно оторвалась от земли, стремительно набирая высоту.

Сергей схватился обеими руками за поручень, с замиранием сердца глянул на уплывающую из-под ног куда-то в сторону землю, на стоящих с запрокинутыми головами студентов…

Снизу чей-то пропитой, с хрипотцой, голос затянул взволнованно:

— Бухай, водярой утомленный,

В умат упившийся народ…

— Пусть льется спирт неразведенный

С небес на землю круглый год!.. —

подхватили два десятка сиплых голосов…

— Ве-есь мир заставим вместо кваса

Глушить спиртягу без проблем… —

отозвались из корзины нестройным, жидким хором…

Аэростат взмыл высоко в небо. Голоса на земле смолкли в отдалении, и вместо людей под ногами у летящих копошились внизу только маленькие черные точки.

— И станет вдоволь ганджубаса,

И самогона хватит всем!.. —

тянули вразнобой разом осунувшиеся и сникшие пулеметчики. На глазах у многих блестели слезы…

— Надо! — негромким, но твердым, слышным для всех голосом произнес Сергей. — Все по-честному!..

Он смачно высморкался и глянул прямо перед собой увлажнившимися глазами: слева по борту далеко внизу, там, где небо сливается с землей, широко раскинувшись по бескрайней выжженной солнцем степи, клубилось огромное серое облако, заслоняя полгоризонта своим одутловатым, рыхлым телом.

Потом прикрыл уставшие от нестерпимо яркого солнечного света глаза ладонью и, отвернувшись, присел на дно кабины: со стороны Джанкоя на встречу с американцами неслись, сметая все на своем пути, не видимые отсюда за поднятыми ими до неба клубами пыли, но от этого не менее реальные и осязаемые, несметные полчища федератов…

***

16 августа союзники прорвали оборону Спиртармии на Перекопе. В тот день крымские аборигены открыли федератам фронт в районе Чонгара, и вражеские войска двумя потоками хлынули на просторы северных крымских степей на соединение с 6-й Американской десантной дивизией.

Первым делом из отрезанного от остальной части полуострова Севастополя были вывезены члены Всеукраинского горилочного комитета с женами, детьми, мебелью, диванными собачками и набитыми салом чемоданами, а со станции Джанкой, под носом у наступавшего неприятеля, — сто тысяч тонн скопившегося там еще с июля украинского самогона.

17 числа началась общая эвакуация Крыма. Пьяных, вшивых, одичавших от запоя спиртармейцев грузили в Керчи на плоты и отправляли через пролив в Тмутараканьск, где уже спешно создавался новый фронт против прорвавшихся на Кубань из Ростова контрреволюционеров. На сооружение плотов шли, за неимением леса, доски с заборов, двери, оконные рамы, ванны, детали сборной корпусной мебели, пустые пластиковые бутылки из-под пива и даже наполненные воздухом кожаные бурдюки.