Довольный проявленной твердостью и самостоятельностью в принятии исторически важных решений, председатель СРКО направился в банкетный зал, сопровождаемый одобрительными смешками членов правительства и троекратным «ура!».

На ломившемся от разносолов столе дымилась аппетитная утка, обложенная яблоками. Ярко светили хрустальные люстры, блестел паркет и зеркала, суетилась проворная прислуга, в дальнем углу на эстраде кордебалет под звуки гимна СПХП задорно отплясывал веселый канкан…

«Нужно будет позвонить Зине, сказать, что задержусь часов до двенадцати», — подумал Губанов, повязывая салфетку и наливая в бокал свежесмешанный ерш. Довольный собой и столом, он уже предвкушал заманчивые перспективы предстоящего ужина с уткой и своего всепланетного президентства и был вполне счастлив уже этим одним своим предвкушением…

***

На сборном пункте тесно и душно. Людей — словно в муравейнике. Всюду огромные очереди за одеждой и обувью. В стельку пьяные интенданты устали до потери сознания, выдавая очередникам их пожитки. Валенки-варежки, валенки-варежки — руки работают четко и монотонно, как автомат, голова не думает — штаны, фуфайка, треух, портянки… Очередь движется медленно. Всем хочется пива и сигарет, но их обещали только завтра, и вся огромная масса новобранцев, изнывая от жары и жажды, матерясь и харкая, из последних сил держится на ногах, готовая немедленно упасть и забиться в жестокой похмельной ломке…

— Куда нас теперь? — ни к кому не обращаясь, лениво вопрошает Санек, напяливая на себя сальную, залатанную во многих местах, со следами крови фуфайку. — На Северный полюс, что ли? Апрель кончается, лето на носу, а нас, как урок воркутинских, собирают. Да она мне размера на три больше!..

Сняв фуфайку, он начинает загибать мотающиеся чуть не до пола рукава.

— А лыжи зачем? Снег сошел уже, одна грязь осталась, лучше бы бродни дали, а то там, в Хохляндии, утонем все, к чертовой матери, в ихнем гэ!..

Закончив с фуфайкой, он принимается за ватные штаны, нервно чертыхаясь и сплевывая.

— Ты, это, Санек, не нервничай! — поучительно успокаивает его обросший, грязный и уставший Чопик, примеряя свои новые брюки, доходящие ему до щиколоток.

— Слыхал, куда нас определили? В 1-ю отдельную лыжную спецбригаду генерала Дубакяна. Вот! И такая для лыжников униформа самая что ни есть подходящая! Жаль, еще лыжных очков не дают, а так вполне самое то!

— А правда, что нас в Америку через Северный полюс отправить хотят? — подает голос Жирабас, разглядывая свои новенькие, поеденные молью вязаные варежки, рассчитанные скорее на детскую ручку, чем на его огромную, волосатую, заплывшую жиром лапищу.

— Говорят, там все люди черные и с рогами, а магазины все стоэтажные и тушенки — выше крыши, и дешевая она просто до невозможности

— ешь не хочу, скока влезет. Страсть как охота американской тушенки покушать! — Жирик мечтательно закатывает глаза и сглатывает слюну. Лицо его расплывается в блаженной улыбке.

— Дурья твоя башка! — отвечает ему Ермаков, ехидно усмехаясь.

— Слышал звон, да не знает, где он — спишь на ходу! Давно все говорят

— будем хохлов воевать. И поляков, и немцев, и дальше во Францию, и в Англию на пароходах повезут нас делать во всей Европе великое спиртолитическое противостояние.

— А там тушенка есть? — волнуется обжора. — А то без тушенки-то как воевать будем?

— Там все есть! — компетентно заверяет Чопик, кивая головой в безразмерном кроличьем треухе. — В Германии консервы мясной какой хочешь! У французов все больше вино, конина там, шампурики… А в Англии пиво: пивнухи на каждом шагу, и в каждой русским пиво бесплатно наливают.

— Пивка бы щас! — замечает мечтательно Санек, покончивший со штанами и натягивающий на ноги валенки, которые ему явно маловаты. — Эх, черт, жмут, придется голяшки резать, а то не влезу…

— Потерпите, потерпите, ребята! — Проходивший мимо с пачкой газет командир взвода лыжных разведчиков младший ефрейтор Чушков сочувственно покачал головой.

— Не сегодня-завтра выступаем. Хохлы нас ждут не дождутся: измучились под ненавистным игом киевских самостийщиков. Встретят как родных. Всего там у них, говорят, вдоволь: и спирта, и сала, и тушенки… Только сегодня не напивайтесь пока — со штаба фронта директива пришла, чтобы были в полной боевой готовности, то бишь трезвые и злые. А то нажретесь, добрые станете да ленивые — кто братьев хохлов спасать поедет?!

— Товарищ Чушков, у вас табачку не найдется? — откровенно уставившись на торчавшую из нагрудного кармана ефрейторской гимнастерки пачку «Прымы», спросил Санек. — Курить охота — страсть!

— Нет, ребята, курить, к сожалению, нету, — не моргнув глазом, отвечал ефрейтор, пряча «Прыму» поглубже в карман и застегивая клапан.

— Вы лучше почитайте-ка пока газетки свежие. «Советский спирт», «Собутыльник», «Веселые поминки»…

— Вот Чушок-парашник! — зло пробурчал вслед уходящему комвзвода ординарец. — Ему, засранцу, на зоне с петухами толчки драить, а не взводом командовать!

— Ладно, наплюй ты! — успокоил его Ермаков. — Бумага есть, щас махры-то всяко настреляем!

— Ага, — он развернул газету, — «Смерть инженерам-вредителям… На Курганском ликероводочном заводе раскрыта подпольная контрреволюционная организация инженеров-вредителей во главе с директором завода Стаканевичем. Следствием установлено, что в течение длительного времени эта банда, состоявшая из лиц картавой национальности, занималась хищением с завода спирта и спиртсодержащих жидкостей и продажей их на черном рынке по спекулятивным ценам. Вырученные таким способом средства с помпой пропивались в местных ресторанах, спускались в казино, на ипподроме и в публичных домах. Общий объем похищенного спирта в переводе на медицинский составил около ста тысяч тонн, то есть по три поллитры водки на каждого жителя такого города, как Курган, включая грудных младенцев и инвалидов-язвенников, каждый день в течение года».

— Вот сволочи! — в сердцах сплюнул Чопик, пряча газету в карман фуфайки. — Слушай, Сань, ты в Кургане вот бывал — хороший город?..

— А тушенка там есть? — вставил свое привычное Жирабас.

Но Саня не успел ответить, хороший ли город Курган и много ли там тушенки, — с улицы прибежал запыхавшийся Сергей и, схватив котелок, крикнул на ходу: — Братцы, айда тормозуху делить!..

Вся компания стремглав вылетела из душного, прокуренного барака на свежий воздух. На дворе вокруг только что приехавшего штабного «запора» уже кипела жестокая схватка: урки-спидоносцы штрафного наркоманского батальона делили с психами-олигофренами канистру со свежеслитой с легковухи тормозной жидкостью.

— Всех урою, падлы, волки позорные! Петухи зональные! — вопил в самом центре толпы с надрывом чей-то истерический голос.

— Я псих, убью на хрен, к чертовой матери! — вторил ему кто-то из напиравших плотной стеной олигофренов…

— Ох, ё-о-о! — растерянно выдохнул политрук, останавливаясь перед орущей и копошащейся в слякотной апрельской жиже толпой. — Не успели! Калян-то где? Он же тут был?..

— Мужики, я тута! — раздался из толпы знакомый хрипловатый баритон. — Принимай!

Над головами разъяренных борцов вынырнула коротко стриженная низколобая Калянова голова, за ней задранная высоко вверх рука с мятым, облупившимся котелком, потом вторая… Через минуту вырвавшийся на поверхность бурлящего живого моря Калян уже плыл на спине по головам собравшихся, ловко работая локтями и отчаянно отбрыкиваясь от пытавшихся схватить его олигофренов.

— На вот, держите! — подал он поджидавшим его на вольной воде товарищам наполненный мутной вонючей жидкостью котелок. И, отдышавшись немного, набросился на Колесова.

— Ты куда девался, мать твою за ногу? Тут у нас очередь подходит, а тебя нет. Я жду-жду, никто не идет. Меня уже чуть не бить собрались, а тебя нет. Я что, тут один за всех отдуваться должен, а если бы грохнули, на хрен? Эти психи за литр спирта маму родную укокошат — глазом не моргнут. Эх ты…