— Хорошо! — маленькие колючие глазки не мигая глядят на Сергея через прозрачные стекла очков в красивой золоченой оправе.
— Хо-ро-шо. Допустим, вы действительно не знали об участии вашего отца в Северо-западном антиалкогольном центре и даже не подозревали о его контрреволюционной деятельности. Это до некоторой степени оправдывает вас в том, что вы своевременно не явились в Спиртчека и не сообщили органам о готовящемся заговоре.
Но теперь, когда ваш отец арестован, когда получены неопровержимые доказательства его вины, когда он сам раскаялся в содеянном и начал давать признательные показания, чем теперь можно оправдать ваше упорное нежелание помогать следствию? Вы что-то можете сказать в свое оправдание?
— Я уже рассказал все, что знал! — дрожащим от волнения голосом отвечает подследственный. — Товарищ Дыбенко, который был до вас, верил мне. Почему вы мне не верите?..
— Почему? Потому что у меня есть серьезные основания сомневаться в искренности ваших показаний! — Маленькие колючие глазки становятся еще меньше, сузившись в тоненькие щелочки. Взгляд их настороженно-выжидательный превращается в испытующий.
— Вы скрыли от следствия факт вашего знакомства с представителем Центра профессором Чистоплюевым. Вы умолчали о дружбе с одним из его подручных студентом Жидковым, а также об участии в заседании одной из подпольных групп на квартире у инженера Чайковского, где, кстати говоря, присутствовали вышеупомянутые Жидков и Чистоплюев. Что же касается бывшего следователя Дыбенко, то нет ничего удивительного в том, что у вас с ним установились такие доверительные отношения. Будучи членом Центра, он сознательно тормозил следствие. Но теперь этот скрывавшийся под личиной чекиста и члена партии шпион и вредитель разоблачен, арестован и скоро, как и вы, предстанет перед судом. Итак, почему вы скрыли от нас вышеозначенные факты?
— Я ничего не скрывал! — упрямо отнекивается Серега, чувствуя, как колючий взгляд следователя гипнотизирует его, сковывая мысль и выводя из состояния душевного равновесия.
— Со студентом Жидковым я учился в одной группе и несколько раз выпивал с ним в ресторане, отмечая успешное окончание сессии. О его знакомстве с Чайковским я узнал совершенно случайно — на дне рождения последнего, куда приехал вместе с отцом, который ранее вместе с Чайковским учился у Чистоплюева и с которым они были в приятельских отношениях. А Жидков, насколько мне известно, является родственником профессора Водохлебова, но это в университете все знают, потому что он сам всем об этом рассказывал. И на этом дне рождения все пили очень много. Профессор напился до невменяемости и уснул прямо на диване посреди вечера, а отца я лично отвозил домой на такси, потому что он едва держался на ногах и я боялся, чтобы с ним ничего не случилось в дороге…
— Да? — с деланым удивлением следователь презрительно скривил губы. — Пили, говорите? Ну-ну… Враг, гражданин Колесов, коварен, и он умеет ловко маскироваться, скрывая до поры до времени свою подлую, гнилую сущность. Он может пить как вол, он может напиваться до блевотины, чтобы убедить окружающих в своей любви и преданности к революции и советской власти. Но мы тоже не дураки, гражданин Колесов! И мы не настолько наивны, чтобы поверить в то, что день рождения у Чайковского был простым днем рождения и что бывшие там «гости» действительно напились до одурения, а не симулировали состояние сильного алкогольного опьянения, искусно маскируя свои истинные намерения.
Но врага выдают его речи. В разговоре он раскрывается весь, и тут уже никакая маскировка не помогает! Вспомните! О чем говорили на «дне рождения» Чистоплюев, Чайковский, Жидков и ваш отец? Что они рассказывали вам о деятельности подпольного Центра? Какими посулами заманивали вас в свою банду? Как вы дали себя завербовать и согласились стать связным между вашим отцом и Чистоплюевым?
— Я не знаю! — чуть не плача от обиды и от отчаяния, восклицает Сергей. — Меня никто не вербовал, ни о каком Центре я не слышал…
— Лжете! — внезапно расширившиеся глаза следователя наливаются кровью. Рука описывает в воздухе дугу и ладонь с силой ударяет плашмя о крышку стола:
— Лжешь! Тебя завербовали!
И уже спокойнее: — Скажите, пожалуйста, зачем вы приходили домой к профессору Чистоплюеву неделю спустя после так называемого «дня рождения»?
— Я, я приходил отдать ему деньги, которые занял на такси… — растерянно лепечет бедолага, теряя остатки самообладания.
— Вы передали ему записку от отца! — продолжает гнуть свою линию следователь. — Что ваш отец велел вам передать Чистоплюеву? Что вы ему говорили?
— Я — ничего. Профессор был болен. Он спал после ночной пьянки в ресторане, где он был на свадьбе у племянника. Я отдал его жене деньги и, поблагодарив, ушел.
— Итак, вы отказываетесь давать правдивые показания и тем самым помочь следствию разоблачить этих кровожадных упырей, этих оборотней, врагов трудового спивающегося народа и всего прогрессивного человечества!
Лицо следователя багровеет. От негодования голос его начинает дрожать. Глаза горят ненавистью. От прежнего спокойствия не осталось и следа.
— Что ж! — почти орет он, нажимая кнопку вызова. — Придется разговаривать по-другому…
— Проводите гражданина в подвал и помогите ему освежить память! — резко бросает он явившимся без промедления конвоирам. — Пусть почувствует разницу!
Цепкие, сильные руки хватают Сергея за плечи, стаскивают со стула, волокут по полу к выходу…
— Нет, не надо! — кричит он, обливаясь слезами и отчаянно дрыгая ногами. — Не надо! Вы не имеете права! Не-е-ет!..
Взгляд его встречается с холодным, презрительным взглядом поднявшегося из-за стола мучителя. Мертвенный блеск оправленных в золото стекол еще сильнее оттеняет застывшее на худом чисто выбритом лице выражение полного безразличия к страданиям жертвы, полной уверенности в правоте и безнаказанности совершаемого по его воле действа.
— Палачи! Сатрапы! — кричит Серега в отчаянии и, извиваясь в цепких объятиях немилосердно трясущих его за плечи амбалов, просыпается в холодном поту.
— Спокойно, братишка! Не дрейфь! Тут все свои! — успокаивает его чей-то простуженный басок.
— А?.. Чего?.. — недоуменно вопрошает помполит, тревожно вглядываясь в склонившиеся над ним небритые приветливо улыбающиеся лица и пытаясь сообразить, что происходит. — Где я?.. Кто вы?..
— Все нормально, братан! — Чопик дружелюбно похлопывает его по плечу и, не дав опомниться, спрашивает решительно: — Слышь, друг! Где тут у вас в партию принимают?
III
В первых числах декабря войска Центрального красного фронта перешли в наступление на всем протяжении от Тамбова до Бородянска и, преодолевая упорное сопротивление вдвое превосходящих сил противника, устремились к Мосхве. Через две недели бои шли уже на подступах к Туле, Калуге и Коломне, в 100–120 километрах от столицы Перфорации. Федераты дрались отчаянно. У всех в памяти свежи еще были воспоминания о весенне-летних успехах красных, когда только-только сформированные, плохо вооруженные и экипированные смертельно пьяные спиртармейские отряды наступали на главный оплот отечественной трезвости по всем направлениям и ожесточенные сражения происходили в Одинцове, Ногинске и Домодедове. Тогда казалось, что Дни федератов сочтены, и в столице всерьез рассматривали вопрос об эвакуации Резидента и правительства в одну из стран Бенилюкса, но положение спасли введенные в бой в последний момент подразделения Антиалкогольной гвардейской танковой дивизии, а также выступившие на защиту столичных рубежей бойцы Лиги контрреволюционной интеллигенции Мосхвы. Страдавшие от отсутствия техники и боеприпасов, упившиеся захваченным на подмосховных складах и винзаводах спиртом, революционеры отступили. Спустя полгода они были полны решимости покончить со столичным рассадником контрреволюции.
Но и федераты не собирались сдаваться без боя. На их стороне были перевес в людях и технике, трезвый образ жизни, поддержка западноевропейской буржуазно-демократической общественности. Они пили полученные по линии гуманитарной помощи ООН натуральные апельсиновые соки, их не мучило похмелье, и им нечего было терять, кроме своих баксов. Неся большие потери, спиртармейские части с трудом пробивались вперед и вязли в глубокоэшелонированной, прекрасно организованной обороне противника.
