«Вот тебе, — говорит, — повезло, что мы вовремя нагрянули, а то ты молодая да упитанная такая более-менее, так она (баба-то эта) тебя и выбрала и заманила сюда…»

— Да ладно врать-то, — брезгливо сморщился Жирабас, с неподдельным ужасом и отвращением выслушав страшный Санин рассказ. — Стошнит щас!

— Не, а чего такого-то? — подключился к разговору уставший от длительного молчания Калян. — У нас в поселке, мне отец рассказывал, баба одна жила. Так она в войну у немцев в концлагере была. Ага. Отец ее спрашивает: «Ну, чего, как там, худо было?» А она: «Худо, жрать нечего». Так, говорит, они там, ну, заключенные-то эти, человечину варили и ели, прямо так, без соли, — чтобы с голоду не помереть. Батя ей говорит: «А ты сама-то пробовала?» «Пробовала». — «Ну и как?» «А ничего, — отвечает, — нормально. Тока сладковатое на вкус, а так-то есть можно…»

— Ладно вам! — прервал Ермаков эти жутковатые разглагольствования. — Завтра перед парадом, может, покормят и нальют еще — и до, и после. А не дадут ничего, так сами найдем. — И сочувственно глянул на съежившегося перед костром Жирабаса. Худой и оборванный, он производил жалкое впечатление. В отблесках пламени костра бледное, заросшее щетиной, с глубоко запавшими глазами и щеками лицо его казалось еще более худым и бледным, чем оно было на самом “деле.

Краском мысленно пожалел товарища. Ему, привыкшему к обжорству, успевшему отъесться за лето на вольных курниковских хлебах, теперь, когда настала полнейшая голодуха, приходилось труднее других. За последний месяц он сильно сдал и морально, и физически: похудев на тридцать с лишком кило, он весил теперь всего сто двадцать вместе с каской и броником, а постоянные голодные рези в желудке сильно снизили его боевой потенциал.

— Ты еще чайку попей! — посоветовал командир обжоре, поднимаясь с раскинутой на снегу у костра драной мешковины. — Хоть в животе не так урчать будет! — Потом кивнул Каляну: — Пойдем отольем, потянуло что-то. С чаю, наверное…

Отошли за угол дома, встали рядом лицом к стене.

— Совсем близко уже! — негромко заметил Калян, осторожно прислушиваясь к отчетливо доносившемуся из окружившей их со всех сторон морозной темноты глухому мерному звуку артиллерийской канонады. — Прут, гады, напролом! Как думаешь, долго еще протянем? Нет?

— Не знаю, — ответил Ермаков просто. — Не долго, конечно, но драться будем по-любому!

— Чего уж! — согласился водила, застегивая ширинку. — Повоюем, бывало! А чего не бомбят-то, интересно? Ведь парад завтра и все…

— Облачность низкая, — уверенно констатировал Чопик, подтягивая свалившиеся с талии штаны. — Погода не летная, вот и не бомбят. Повезло с погодой…

Вернувшись к костру, он допил свой успевший остыть чифир, подбросив в огонь щепок, улегся здоровым боком на вонючей драной мешковине, для тепла свернувшись калачиком и подогнув колени к животу.

Санек с Жирабасом уже спали. Калян повесил на огонь котелок, набрав в него новую порцию снега.

— А ты чего не ложишься? — спросил взводный, поудобнее устроившись на своей убогой подстилке. — Ложись давай!

— Посижу, покараулю еще, — тихо отозвался Калян, улыбаясь своей широкой доброй беззубой улыбкой. — Печень чегой-то пришаливает. С голодухи, стало быть.

— Спать захочешь — разбуди! — потребовал командир. — Посижу за тебя.

Калян согласно кивнул головой.

Закрыв глаза, Чопик сразу же почувствовал непреодолимое желание уснуть и забыться, чтобы хоть немного отдохнуть от голодного урчания в животе. Отвлекшись от невеселых мыслей о своей с товарищами туманной будущности и не сопротивляясь охватившей его сонливости, провалился в тревожную черную пустоту.

***

Хмурое ноябрьское утро дохнуло холодком, сыпануло в лицо сухими острыми колючками снега.

Белые скелеты заиндевевших, с поломанными ветвями деревьев, обшарпанные пустые коробки полуразрушенных сгоревших домов, черные, словно скованные морозом змеи очередей перед закрытыми дверьми винно-водочных магазинов… Скорбные изможденные лица, дрожащие с похмела руки, немой вопрос в потускневших глазах…

Тоскливое урчание в желудке только дополняло тягостное впечатление от унылого окружающего пейзажа, раздражая и без того расшатанные пьянкой и многодневной голодовкой нервы.

Несколько улучшила настроение выданная на завтрак тушенка — по одной банке на четверых — и цековские сто грамм.

В половине десятого мучимые похмельем бичи прибыли на Пьяную площадь и присоединились к другим частям, выстроившимся перед трибуной длинными нестройными рядами.

Огромная заснеженная площадь была до отказа забита войсками. С развернутыми знаменами стояли доблестные, закаленные в боях полки и батальоны. Дымя «Прымой», дыша густым перегаром, рыгая кислой капустой, харкая, кашляя, почесываясь и писая в штаны, стояли, сидели, лежали без сознания голодные, пьяные вдрабадан, разутые, раздетые, полубезумные, но не сломленные трудностями, не потерявшие веру в победу, не усомнившиеся ни на минуту в правильности своих идеалов и сохранившие, несмотря ни на что, бодрость духа люди. Простые бойцы революции, безвестные герои гражданской войны, гордость трудового народа, последний резерв, последняя надежда главного командования. Не ведающие страха, грозные в своей решимости победить или умереть, они буквально излучали уверенность в победе, в правоте того дела, за которое они уже пролили и еще прольют столько крови и спирта. И уверенность эта, гордая и спокойная, невольно передавалась толпившимся вокруг зрителям, собравшимся на правительственной трибуне членам ЦК и СРКО, гостям из дружественных африканских стран, многочисленным журналистам и представителям прогрессивного либерального духовенства.

Глядя на эту грозную силу, все проникались осознанием важности момента, надеждой на лучшее и, воспрянув духом после тяжелых поражений последних дней, преисполнялись решимости бороться до конца ради торжества великих идей спиртолитизма, любой ценой добиваться победы даже в самых безвыходных, подобных нынешней, ситуациях.

Наступило 10 часов утра. Парад не начинался. Ждали Губанова. Для поднятия тонуса прозябшим парадным расчетам раздали дополнительно по сто грамм выработанного из купленных на золото гнилых сбродивших бразильских апельсинов эрзац-спирта. Дано было 15 минут на героин и марихуану.

Воспользовавшись задержкой, специально выписанные из Свято-Григорьевского монастыря монахи исповедовали всех желающих в многочисленных грехах и благословляли пьяное воинство на ратные подвиги. Тут же между рядами сновали вездесущие торговцы горячими закусками и напитками. Вонючие собачьи сосиски и просроченное горькое пиво шли на ура.

Без четверти одиннадцать в сопровождении набитых автоматчиками джипов на площадь въехал представительский «Мосхвич». Хлопнули автомобильные дверцы; мелькнули длинные полы дорогих пальто; растворились в мгновение ока вездесущие торговцы собачьими сосисками; властным раскатистым эхом пронеслось из конца в конец долгожданное: «Равняйсь! Смирно! Равнение на середину!»

На трибуну поднялся широкий, низенький, в черном драповом пальто, в большой матерчатой кепке, мордастый, с большим мясистым носом, с живыми умными глазками, с бумажкой в руке.

«Губанов! Губанов!» — пробежал по рядам легкий шепоток, но сразу же смолк, затерявшись в густых шпалерах застывших по команде полков.

— Товарищи алкоголики! — разнеслись далеко окрест громовые раскаты сильного губановского голоса. — Братья и сестры! Друзья мои, мать вашу! Всемирная революция временно откладывается! Гидра мирового капитала, собравшись с силами, перешла в решительное наступление по всему фронту классовой борьбы! Мы с вами в глубокой жо… Нужно честно, не закрывая глаза на возникшие у нас проблемы и трудности, прямо сказать себе, что дольше декабря Советская Спиртолитическая Республика не продержится. Так сложились объективные условия диалектического развития окружающих нас реалий. К Новому году реакция восторжествует. Но пусть трезвые контры не радуются! Мы помрем раньше — они помрут позже! Мы знаем, что коммунизм неизбежен, мы готовы к длительной упорной парламентской борьбе в рамках существующей буржуазно-демократической общественной формации! Победа или смерть! Третьего не дано! Мы отступаем, но не сдаемся! Вместе мы сила, вместе мы победим! Наш лозунг: Перфорация, труд, народовластие, спиртолитизм! Наше дело правое, победа будет за нами! «Жаль только — жить в эту пору прекрасную…» Да… Так что вот… Хочу в завершение пожелать вам всяческих успехов, жизненного оптимизма и долготерпения! До свидания, всего доброго, благодарю за внимание. Спирт в помощь, товарищи!