Эта прочувствованная речь была встречена бойцами с пониманием. Проникшись сознанием всей важности текущего момента, к вечеру того же дня полк прибыл в столицу, совершив в состоянии полного нестояния менее чем за десять часов героический двенадцатикилометровый пеший переход.
Бодун, двадцатиградусный мороз, метель и гололед косили людей сотнями. Многие, не выдержав напряжения, валились с ног и оставались лежать на дороге. Другие спешили добраться до ближайших к пути следования кабаков, чтобы успеть похмелиться и не пасть жертвой всеобщего жесточайшего кондратия. Оставшиеся в строю, прибыв на сборный пункт, заночевали под открытым небом, прямо в снегу, вокруг наскоро разведенных костров.
Оставив смертельно уставших друзей греться у огня, Чопик побежал по соседним домам в поисках съестного. Вернулся он через час, одной рукой придерживая спадавшие с талии ватные штаны.
— Вот, это все! — сказал, выложив перед сгрудившимися в кучу товарищами открытую ополовиненную уже консервную банку. — «Жучкина радость» называется. Три дома обошел, нигде нет ничего. Эти-то еле выпросил — вон, подтяжки отдал. Жалко, настоящие, наградные итальянские, «Мэйд ин Чина». Ага…
Поужинав, растопили в котелке снег, за неимением спирта заварили чифир.
— Да-а! — мечтательно протянул Санек, грея руки о кружку с дымящимся на морозе варевом. — Круто мы вчера погуляли. До сих пор сушняк мучает и мандраж такой, что спасу нет — аж в очке свербит! А классно мы это Ваньку Грошева сделали. Нажрался дерьма по самое не хочу. Будет знать, как понты колотить.
— Да уж! — подтвердил Ермаков потирая осторожно ушибленный накануне в пьяной драке бок. — Нажрались, как дураки. Даже на опохмел не оставили. Ща бы шильца-то долбанули, сразу бы полегчало, а то вон мучайся теперь. А Ваньку-то да, здорово отделали. Не, ты прикинь, Калян, эти с Саней сели в очко играть; я отлить вышел. Прихожу назад, а там такие оры, и этот с башкой разбитой, весь в крови, сопли текут, все, рычит: «Братва, наших бьют!» И табуреткой Ваньку по спине колотит. А тот лежит и ногами дрыгает. Я к нему раз! «Ты че, — говорю, — сдурел, убьешь к чертовой матери!» «А он, — орет, — гад, в карты мухлюет…» И тут местные налетели, и писец. Хорошо еще, колом в бок попали. Если б топором, то все — кердык. И так вот болит теперь…
— Так я че, не специально же! — виновато улыбаясь, пробубнил Санек, — не, в натуре, если у него библия меченая и он мне бабки отдавать не хочет, так чё?..
— «Чё» по-китайски «задница», — авторитетно прервал его Чопик и толкнул в плечо притихшего Серегу: — Ты пошто, Серый, тяжелый такой? Бодун посетил? Ладно, пройдет, давай!..
— Да я думаю все! — простужено прохрипел Колесов, отхлебывая из поданной Каляном кружки. — Чего дальше будет? Ведь хреново совсем! Фронт развалился, спирта нет, жрать нечего. Вон, мужики с МТС говорят, в понедельник в райцентре у них памятник Губанову открыли: десять миллионов угрохали. У людей спирта нет, курить нечего, собак всех переловили, кошек едят, а у них памятники одни на уме. Это же весь ихний район целый месяц технарем за бесплатно поить можно было! Они что, совсем там от счастья-то одурели?! Или как?
— Согласен! — кивнул Чопик. — Все козлы! Одни мы д’Артаньяны! Дался тебе этот памятник?! Ну, хотят, пусть будет! Не в памятнике дело! Время, видишь, какое наступает! Тяжелое время! Драться надо, революцию спасать, а не разборки наводить — кто кого обсчитал, кто где сколько чего украл? Вот врагов разобьем, мирную жизнь наладим, тогда и разберемся — кто прав, кто виноват. Воров — к стенке! Без базара! А дураков? Так за глупость при коммунизме судить не станут. К дуракам и пьяницам нужно относиться снисходительно! Недаром в песенке поется: «Дуракам всегда от нас подмога. Дуракам всегда от нас почет…»
Ты глянь, брателло, сколько вокруг глупости всякой творится! Сколько идиотии!! Полная дебилизация народных масс! Даун на дауне сидит и дауном погоняет! Глупость — двигатель прогресса! Кто глупее, тот и прав. Глупость была, есть и будет. И никуда от нее не денешься. Ты что думаешь, наверху-то у нас не дураки сидят? Ага, щас, не дураки! Дураки! Кретины и дебилы последней степени тяжести. Глубоко несчастные люди. Их жалеть надо, а не дуться на них. Ведь вот ты думаешь, они там почему все водку не пьют? Здоровье берегут? He-а! Плевали они на здоровье, какое на хрен у дураков здоровье? Название одно! Мы-то для чего водку жрем? Чтобы крышу сорвало и кайф от этого получить. Поллитру без закуски раздавил — и сразу дурак дураком становишься. Ходишь, не соображаешь ничего, и так хорошо-хорошо! Вот! Пьем, потому что в этом пьяном дурацком кайфе смысл жизни! Понял?! Нажрался, кайф словил, протрезвел — и снова нормальный человек!
А они, дураки, этого не понимают! Им, чтобы сдуреть, водку жрать не нужно — они уже и так дебилы! Вот они и бесятся, бедолаги, потому что жизнь у них бескайфовая, бессмысленная, безрадостная. Вот и злятся на нас, кто водку пьет да ширяется. Жаба их душит, что у нас кайф, а им хрен с маслом. Завидно им. Отсюда и сухой закон, и общества трезвости, и против алкашей притеснения и несправедливости разные. Злятся они, что у людей веселье и счастье в жизни, а у них одна дурь в голове. Им ведь тоже охота. А никак! Ничего не поделаешь — если уже дураком родился, то не спрыгнешь никуда. Вот они и мстят нам за наше пьяное счастье, за свою полную умственную отсталость. Знаешь, у Бедного частушка есть:
Когда рабочий плачет,
Тогда хозяин скачет.
Когда ж рабочий весел,
Хозяин нос повесил!..
Так что не ругать их надо, а жалеть и лечить. Во-о-от! Несчастные они люди. Одно слово — дебилы доморощенные. Точно говорю, а?!
Краском снова толкнул Серегу плечом. Тот в полусне только хмыкнул что-то себе под нос: даже крепчайший чифир не сумел взбодрить его, и он уснул прямо с кружкой в руках, не дослушав издевательских чопиковских разглагольствований.
— А я жрать хочу! — буркнул недовольно Жирабас, тщательно вылизывая пустую банку из-под «Жучкиной радости». — Когда кормить будут? Надоело уже!..
— Ладно, че ты? Не дрейфь давай! — рассмеялся Санек. — Ты на еде-то особо не зацикливайся! По фигу тебе эта тушенка! Ты представь тока: завтра живого Губанова увидишь! И весь ЦК тоже. Когда еще такая удача выпадет?!
— Больно надо! — фыркнул Жирик, отбрасывая в сторону тщательно облизанную жестянку. — На кой он мне сдался?! Жрать его, что ли?!.
— А что такого? — притворно удивился Санек, с деланным недоумением разводя руками. — Вон он, на фотках, видел, какой жирный да упитанный! Боров! В Питере в блокаду, кстати, тоже человечину жрали — и ниче, не помер никто! Я в газете какой-то читал, давно уже, баба одна рассказывает, короче: пошла она платье на толкучке на мясо менять. К ней раз женка какая-то подходит, ага, так и так, узнала, чего ей нужно. «У меня, — говорит, — есть мясо, ну так, не мясо, а котлеты вроде как. Но, мол, не с собой. Ты, — говорит, — приди по такому-то адресу и меня спроси». А баба-то эта, ну девка еще, короче, молодая была и на курсах радисток училась. Так их там и кормили получше, и в форме она ходила, в шинели, все… Ага. И вот она по адресу-то по этому пришла. Смотрит
— школа большая, все двери там, окна заколочены. Зашла где-то со двора: на этаж по лестнице поднялась; спросила, где эту бабу найти. Ну, ее в какой-то класс пустой завели: «Подождите, — говорят, — здесь. Она сейчас придет». «Ну, — говорит, — сидела я, сидела. Вдруг слышу, в коридоре крик, топот, шум. И раз, офицер-энкавэдэшник заходит в класс. “Вы кто? — спрашивает. — Ваши документы!”» Ну, она документы ему подала, так, мол, и так, все это рассказала. Он ей и говорит: «Пойдем, — говорит, — я тебе покажу, что тут за котлеты делали. Только ты никому не говори!» И повел ее в соседние классы. А там, какую дверь ни откроет — сверху донизу голые трупы штабелями лежат, ага; а в столовой мясорубки большие поставлены и фарш из человечины крутят.
