Чтобы лежа качало!

И нельзя мужика за воровство и хулиганство к стенке ставить, если по пьяни оно и с перепою, для догона или для опохмелки. Я вот как отца, да деда, да дядьев своих вспоминаю — так сердце кровью обливается! Какие люди были! Калдыри из калдырей. Бивень на бивне, кочергисты такие, что не перепить! Всю жизнь в дрова, вечная готовальня. Но не тунеядцы, не бездельники. Работяги из работяг; пахали как кони, не угнаться за ними ни в поле, ни в пьянке. И такие были у них мозоли на руках, что иглой, бывало, ткнешь — не проколешь, обломится! И ведь не от хорошей жизни пили, а потому что душа у них ранена, оттого что боль в душе, тоска нестерпимая. До конца дней своих от нее избавиться не могли. Так и померли с нею, и детям своим, и внукам ее завещали. Чтобы помнили, чтобы пили как лошади и берегли, как поллитру белой, родную землю, святую нашу матушку-Перфорацию.

Нет, что ни говори, а народ у нас замечательный! И не глупый вовсе, хоть и темный. Он народной своей вековой мудростью мудр. И мудрость эта, и совесть, и справедливость, и искренность его от земли родной ему дадены и в крови у него заложены, и не вытравить их из нее никому и никогда.

Сам же сказал, что заглушили в нем все доброе и хорошее, загнали глубоко, забили, затыркали, мозги ему запудрили и глумятся над ним, дурачьем и быдлом его зовут. А ведь согласитесь, что не от большого ума большая гадость в жизни случается. Ведь не мужик же простой бомбу ядерную, к примеру, выдумал, или банки там разные, да сухой закон, да газовую камеру! То-то же. Потому что мужик, он до такой подлости опуститься не может, потому что не способен, опять же по простоте своей! И в сравнении со всеми ужасами цивилизации наше простецкое пьянство и «невежество» — детские шалости и легкое недоразумение. А ты тут, понимаешь, из-за какой-то ерунды целую демагогию развел!

Выговорившись по самое не хочу и почувствовав в голове непреодолимую тяжесть от обильных возлияний, Правдило отставил в сторону пустой стакан, который не выпускал из рук на протяжении всей своей вдохновенной речи, тяжело сполз на пол со скамьи и, на четвереньках добравшись до поганого ведра, принялся блевать, поминутно охая и ахая.

— Ладно, хорош, Серега, спать давай! Поздно уже, — присаживаясь на кровать и стаскивая с ног вонючие, заношенные до дыр носки, предложил Зюзиков. — Это все болтовня одна. Толку от нее никакого — пустой базар. Я не Стаканыч, ПТУ не кончал, но и то понимаю, что чистыми руками революции не сделаешь. Белые перчаточки на любой работе испачкать недолго. Особенно если работа у тебя — дерьмо разгребать. Нечего гонять — кто там и чего о нас потом подумает. По мне, так вообще, что бы ты ни сделал, а если совесть тебя не мучает, значит, она чиста! Согласен?!

— Согласен! — проикал комиссар, подползая к дверям и пристраиваясь рядом с склонившимся над парашей комполка. — Издержки производства… детские шалости…

— Во! О чем и базар! — удовлетворенно констатировал Шнырь, запинывая валенки под кровать и укладываясь на постели, не раздеваясь, прямо в фуфайке и стеганых ватных штанах. — Впредь до полной победы спиртолитической революции необходимо считаться с общественным мнением, чтобы не было скрытой оппозиции и брожения тылов — это в тезисах Соврабспирта сказано. Но потом, когда победим, сантименты к лешему и всех недобитков в одну траншею и бульдозером их, бульдозером! Круто, а?!.

Заложив руки за голову, он мечтательно закатил к потолку свои хитро прищуренные пьяные глазки: — И по фигу тогда все эти тылы и мнение мировой общественности… Красота…

Серега не слушал его. Отодвинув в сторону свалившегося без чувств Правдило, он смачно блевал, судорожно хватаясь руками за края грязного вонючего ведра…

***

Случай с ограблением дыркинской церкви и избиением церковного сторожа, столь обыденный и незначительный по меркам суровой повседневности гражданской войны, мог бы остаться незамеченным в общем потоке творимых ежедневно вокруг неприглядностей, если бы не подстатившееся на ту пору в соседнем райцентре Козявкино чрезвычайное, из ряда вон выходящее происшествие. В середине октября группа наркоманов-спидоносцев из расквартированного в городе 1-го педерастического полка Голубой Нижегородской дивизии ограбила приют для детей-дебилов, больных наркоманией и алкоголизмом. Забрав предназначенные для лечения несчастных сирот героин, морфин, марихуану и три двухсотлитровые бочки медицинского спирта, полученные по линии американского Красного Креста в дар от фонда Соплеса в рамках Программы развития детской преступности, наркомании и беспризорности, голубые учинили в приюте погром, сопровождавшийся битьем стекол, выкручиванием лампочек в туалетах и уничтожением приготовленной детям на обед перловой каши.

О случившемся стало известно журналистам, и в ряде местных газет появились разоблачительные статьи о творимых военными в отношении мирных граждан насилиях.

Возмущенная общественность в лице врачей, учителей и педофилов-любителей создала Комитет защиты спиртолитической законности, требуя проведения расследования всех случаев нарушения права наркозависимых граждан на свободу спиртопотребления. А Общество защиты прав детей и животных провело пикетирование здания Спиртсовета под лозунгом «Руки прочь от детей-недоносков!».

Дело получило широкую огласку по обе стороны фронта, и при штабе 4-й Сибирской спиртармии была создана чрезвычайная революционная спирткомиссия, занявшаяся приемом жалоб от населения на некорректное обхождение военных, расследованием всех случаев погромов, вымогательств и экспроприаций, привлечением к уголовной ответственности виновных в злоупотреблениях бойцов и командиров.

В соседних с правдиловским бичполком частях полетели головы нерадивых отцов-командиров, беспечно закрывавших до поры до времени глаза на сомнительные проделки своих поддатых подопечных.

Ограбившие приют для больных алкоголизмом дебилов наркоманы и некоторые другие особенно злостные нарушители спиртолитической законности по приговору военно-полевого суда были расстреляны. Остальные отделались направлением в штрафные батальоны и лишением ежедневного спиртпайка на более-менее длительные сроки.

Ермакова с подельниками, учитывая их прежние революционные заслуги, незначительность совершенных ими проступков и нехватку на передовой опытных верных идеям спиртолитизма военспецов разжаловали в рядовые и перевели в соседний 5-й ударно-отбивной бичполк, где как раз отсутствовал положенный по штату взвод истребителей танков.

Напрасно возмущенный до глубины души Чопик отпирался до последней возможности, отказываясь признать свою вину. Напрасно юродствовал, доказывая свою невменяемость по причине тяжелейшей хронической алкогольной интоксикации всего организма. Напрасно убеждал штабную комиссию в том, что попик — закоренелая контра, и грозился подвесить его за известное место на колокольне…

Все похищенное, за исключением уже припрятанного местными спекулянтами, было разыскано и возвращено с извинениями пострадавшей стороне, а поданная в Военно-полевой суд при штабе фронта апелляционная жалоба отклонена.

Жаждавшая мести общественность была удовлетворена произведенной над «подлыми беспредельщиками» экзекуцией, и вся честная компания пешком отправилась за 20 верст в соседнюю захолустную деревеньку к новому месту несения службы.

Серега, чья невиновность была вполне доказана, отказался оставить своих проштрафившихся друзей и занять освободившуюся должность зампомспирта запасного правдиловского полка.

— Я же с ними с-под самого Бородянска! Мы же вместе и огонь, и воду прошли! — говорил он Правдило, объясняя свой отказ. — И холод, и голод, и ломняк, и сушняк, и понос, и икоту, и «белку» — все преодолели, все превозмогли, и дружбы своей, несмотря ни на что, нигде и никогда не предали. Что ж мне, из-за такой ерунды от братвы отрекаться, когда не сегодня-завтра последний и решительный бой, когда на поле брани решается судьба революции и всемирного кирогаза?! Это ж прямая измена и полный беспредел! Хошь обижайся, Стаканыч, хошь нет, а до такого сволочизма не допущу! Не для того я в братство морского полосатого волка вступал, чтоб как крыса теперь с корабля бежать. Если и потонем, то все вместе.