Застой-2, перестройка-2... Повторение, о котором я говорю, ни в коем случае не будет буквальным. Но тонкое сходство в ситуациях может возникнуть. А для того, чтобы точнее разобраться в подобных тонкостях, нужно вспомнить детали перестройки-1.

Внутри нее ведь было несколько фаз.

Первая фаза называлась "ускорение".

Если бы перестройка реально пошла по пути ускорения (мобилизации возможностей системы под цели форсированного развития), то перестройка не только не оказалась бы крахом Советского Союза. Она спасла бы СССР и вывела на новые горизонты.

ЕСЛИ ХОТЕТЬ ФОРСИРОВАННОГО РАЗВИТИЯ, ТО ГЛАВНАЯ ЗАДАЧА СОСТОИТ В ТОМ, ЧТОБЫ НЕ ДОПУСТИТЬ УБИЙСТВА НОВОГО УСКОРЕНИЯ. И ВСЕ КАЧЕСТВА ПОЛИТИЧЕСКОГО ЛИДЕРА - ЖЕСТКОСТЬ, РАЦИОНАЛИЗМ, СИСТЕМНОСТЬ, - ДОЛЖНЫ БЫТЬ НАПРАВЛЕНЫ НА ТО, ЧТОБЫ ВОСПРЕПЯТСТВОВАТЬ ТАКОМУ УБИЙСТВУ.

Так что убило ускорение?

Бренд под названием "сталинщина". И у меня есть самые серьезные основания считать, что этот бренд и был специально придуман для того, чтобы не допустить ускорения. Мобилизовать систему нельзя без элементов правильного, гибкого авторитаризма. Отнюдь не какого попало, а именно нужного. Потому что есть и такой авторитаризм, который несовместим с развитием и даже уничтожает все его предпосылки. Но если сходу сказать, что любые элементы гибкого авторитаризма, соединенные с развитием, это мерзость, рецидивы сталинизма, - оказывается, что система немобилизуема.

Еще раз подчеркну, что все параллели условны. Но если их проводить (а это необходимо делать во избежание худшего), то получается следующее.

Ускорение перекрывалось брендом "сталинщина".

Ускорение-2 может перекрываться брендом "чекизм".

"Чекизм" в функциональном смысле равен "сталинщине-2".

Теперь вдумаемся: на самом деле система немобилизуема потому, что перекрыты ее мобилизационные возможности. Но говорить об этом "не положено" (кстати, главное правило застоя, которое продолжает действовать).

А о чем-то говорить надо. И надо продолжать по инерции искать возможности мобилизации, уже зная, что их нет. Как это сделать?

Тогда начинается следующая фаза перестройки - очищение. Что это такое в системном смысле?

Система на самом деле немобилизуема потому, что единственная возможность ее мобилизации (гибкий и эффективный дозированный авторитаризм) убита. Но об этом не говорят. И ищут, ищут... Что же мешает? В ходе фиктивных поисков выясняется: "Батюшки! Мешает-то засоренность системы! Давайте ее очищать". Начинается борьба с коррупцией.

Борьба с коррупцией без развития и гибкого дозированного авторитаризма (а) невозможна, (б) разрушительна.

Рушащейся системе выносится окончательный диагноз: неулучшаема. Дескать, "и ускоряли, и очищали, сами видите - ничего не выходит, надо менять систему". А как менять? Система сопротивляется. Нужна "демократизация" (третья фаза). Ее энергию надо направить на подавление сопротивления системы (активизировать "живое творчество масс"). Направляют. Система рушится полностью (четвертая фаза).

Что я хочу сказать? Что это ОБЯЗАТЕЛЬНО повторится? Нет! Я хочу сказать СОВСЕМ другое. Что для того, чтобы это НЕ ПОВТОРИЛОСЬ, тот печальный опыт НАДО УЧИТЫВАТЬ. Причем не на уровне буквальности (тут все совсем разное), а на уровне коварных системных аналогий. Их ни в коем случае нельзя воспроизводить.

ЛЮБЫЕ ОТДЕЛЬНЫЕ БЛАГИЕ ДЕЙСТВИЯ МОГУТ ОБЕРНУТЬСЯ СВОЕЙ ПРОТИВОПОЛОЖНОСТЬЮ, ЕСЛИ СТРАТЕГИЯ И СИСТЕМНОСТЬ ПОДХОДА ОТСУТСТВУЮТ.

Это первый - собственно политический - шаг к развитию. Не повторить опыт демонтажа ускорения. Такова первая задача. Но - не единственная.

Были и те, кто сказал "идея". Разве не было в 90-е годы демонстраций под красными флагами с лозунгами "Дудаев лучше Ельцина"? Разве не говорили, что и Басаев лучше Ельцина? Так говорили одни.

Другие сказали, что страна важнее идеи. Поставили страну НАД идеей (а значит, и идеологией как средством проведения идеи в жизнь). И сохранили страну.

Для того, чтобы от сохранения страны перейти к развитию, надо совершить нечто сходное. То есть поставить развитие НАД идеологией.

Если развитие не станет для нас в 2008 году такой же точкой надидеологической сборки, какой государственность стала в 1994-м, не будет никакого развития. Развитие не бывает без жертв. В жертву развитию должно быть принесено очень многое – карьерные и клановые интересы, идеологические предпочтения, расхождения по принципу "свой – чужой"... В каком-то смысле даже и социальные интересы. Но именно в каком-то смысле. Потому что нельзя требовать от сброшенных на социальное дно масс жертв во имя развития – и предъявлять этим массам антижертвенную, гипергедонистическую "шикующую" элиту. Такая сборка невозможна.

Конечно, можно сказать, что нам уже не придется чем-то жертвовать ради чего-то, что развитие будет сопровождаться "неуклонным ростом благосостояния всех тру... ", прошу прощения, всего российского населения.

Сегодня 26 марта 2008 года. Выборы состоялись 24 дня назад. Да и те, кто голосовал за неуклонный рост всеобщего благосостояния, опуская бюллетень в урну, понимали – в жизни надо платить за все. Платить – значит жертвовать.

В чем основной закон жертвы? То, чем жертвуют, находится ниже того, ради чего жертвуют. Сказав в 1918 году "страна выше идеи", рощины и телегины пошли к "красным". Шли они – "через не могу". Алексей Толстой назвал это "хождением по мукам".

Но почему удалось вынести муки, которые, конечно, были неизмеримо страшнее тех, что описал Толстой? Потому что "белый", приходивший к "красным", видел в чуждом – невероятно чуждом и бесконечно враждебном ему – комиссаре некую жертвенную страсть. Он понимал, что это не пиар, а страсть. Что и этот "гад в кожанке" тоже готов умереть за какую-то свою Россию. Но ведь за Россию!

То же самое с развитием. Люди, чуждые друг другу во всем, могут сойтись на территории развития, только увидев, что есть эта страсть... Не пиар, не умствования, не конъюнктурные соображения, не подспудные (и к развитию отношения не имеющие) политические намерения. А именно страсть. То есть готовность поставить развитие над всем остальным.

Страсть – это не истерика, не пафос, не трескучая болтовня. Русская классика давно тут все определила с абсолютной точностью: "Я знал одной лишь думы власть, одну – но пламенную страсть". Где думы власть – там и страсть. Человек может быть сух и конкретен. Но при этом абсолютно сосредоточен на этой – главной и единственной – думе. А раз так сосредоточен, то и серьезен.

Герой Лермонтова не будет шутить по поводу своей всевластной думы. Он будет рваться к ее осуществлению. И прорвется.

А тот, кто будет шутить, никогда и никуда не прорвется.

Не допустить превращения самоценной идеи развития в подручное средство для тех или иных политических манипуляций – это первая задача.

Вторая задача – не позволить с этим самым развитием шутки шутить.

Застой все превращает в шутки (если резче и конкретнее – в пошлость). Для застоя любая серьезность и страсть – комичны. На то он и застой.

В недрах брежневского застоя оставались люди, готовые говорить о развитии серьезно. Их было немного, но они были. Были и философы, и системщики, и технократы, и деятели культуры... Да и управленцы тоже были. Развитие еще могло говорить о себе на серьезном политическом языке.

Почему все это не было растворено до конца в пошлости? Почему брежневский застой не растоптал это окончательно и не выкинул на свалку? Потому что застой – это короста на живом теле. Телом же является проект. Брежневский застой был застоем советского проекта, а не застоем вообще. Пока есть тело проекта – тело, а не труха, – есть и серьезность.