В отличие от моих друзей, мне важно не качество передачи на Первом канале, а причины, породившие это качество. И я спрашиваю себя и других:

1) Зачем вообще нужна была передача по поводу октябрьских событий 1993 года на Первом канале? Ведь вполне можно было обойтись без нее. Мало ли острых тем!

2) Почему, заявив эту передачу, надо было впасть в специфическое эмоциональное состояние, понятное всем, кто смотрел передачу?

3) Чем так опасна сейчас тема 3-4 октября 1993 года?

4) Для кого она опасна? Для Путина? Он мирно прошел восемь годовщин октябрьских событий, не представлявших для него хоть какую-то политическую проблему. Палил по Дому Советов не Путин, а Ельцин. Как раздавать сестрам по серьгам ("и в этом есть хорошее, и в том") – Путин знает, что называется, "от и до".

5) Значит, казалось бы, эту тему нельзя назвать горячей.

6) Но произошедшее показало, что тема не горячая, а обжигающая. И это единственное, что интересно.

7) Для кого она столь горяча, непонятно, но – ох, как горяча! Не только "чучела ельцинской эпохи", недоумевавшие, почему их поддерживают, но и очень умные (а главное – адекватные) люди были напряжены до предела.

8) Для Медведева тема 1993 года еще более безразлична, нежели для Путина. Даже если он хочет повернуть политический курс – не руками же Шейниса он будет его поворачивать!

9) Так для кого так горяча тема? Для тех, кому адресованы угрозы Бжезинского. Он указал, куда бить – в "чакру низости". В нее и ударили. Капитал, в чью чакру ударили, – бесится. Ох, как он бесится! Он прямо распространяет вокруг себя волны паники, волны метафизического безумия.

10) Специфическое цензурирование наших высказываний – рябь, порожденная этими волнами. Интересна не рябь, а волны. Вашего покорного слугу еще не так цензурировали. Работа на территории регресса предполагает все, что угодно, кроме упования на правила хорошего тона.

11) Как аналитику, мне интересно зарегистрировать некий сигнал и понять его масштаб и его генезис. Чем масштабнее сигнал, тем интереснее. Чем он страннее, тем опять-таки интереснее. Гражданин скорбит, когда приходит беда. Ученый радуется, получив впечатляющие данные. Как гражданин я скорблю, как ученый радуюсь. Потому что полученные данные предполагают одну возможную интерпретацию.

Если тема октября 1993 года оказалась супергорячей темой, то лишь потому, что между октябрем 1993 года и октябрем 2008 года есть какая-то неочевидная, но очень актуальная параллель. Причем параллель сугубо практическая.

Политическая почва вибрирует. Это предвещает землетрясение. Все, кто улавливают вибрации политической почвы, впадают в особое состояние. Это состояние вторично – первичны политические сейсмосигналы. Их и надо анализировать.

На все звонки я отвечаю: "Идет политическая война".

Кто с кем воюет? За что?

Побочными результатами проводимого мною исследования являются:

(а) само понятие "метафизическая катастрофа" и его политическое использование,

(б) определение распада СССР и краха коммунизма как метафизической (и именно метафизической!) катастрофы ("катастрофа первородства", "катастрофа смысла"),

(в) определение постсоветского периода нашего существования как бытия, травмированного этой катастрофой ("падение", "бобок", "регресс", "травма смысла"),

(г) вытекающее из подобной оценки представление о необходимости преодоления наличествующего, а не потакания оному,

(д) некие наработки, касающиеся методов преодоления ("спохватывание", "воскрешение", "контррегресс", "социокультурные катакомбы", "посттравматическая реабилитация").

Побочными я называю эти результаты потому, что мейнстрим исследования - теория развития.

Историческими циклами я заниматься не хотел. Лавры Артура Шлезингера ("Циклы американской истории") меня никоим образом не привлекают. Да и вообще - теория циклов любого рода не является ни моим коньком, ни пределом моих теоретических амбиций, коль скоро таковые вообще имеются ("философы лишь различным образом объясняли мир, дело же заключается в том, чтобы изменить его").

Но если по ходу исследования мы можем описать циклы русской истории - то, согласитесь, это немало. И почему бы их не описать? Это и интересно, и политически небессмысленно. Это может помочь нам в решении основной задачи.

Но для того, чтобы говорить о циклах, мы должны "всего лишь" установить, что не только распад СССР, но и распад Российской империи был метафизической катастрофой (преодоленной впоследствии, но свершившейся). Что и в Российской империи речь шла о метафизических симптомах - Танатосе, карнавале, заголении, отсутствии нравственного обоняния, "бобке", тлении души, измене и самоизмене элит, падении, прострации, инерции.

Словом, обо всем, что мы уже обсуждали в связи с перестройкой-1 и возможностью перестройки-2.

Нелишним при этом было бы обратить внимание на теорию Александра Янова, так восхитившую А. Н. Яковлева. В этой теории циклы российской истории описываются как колебания между реформами и контрреформами. При этом нет и тени желания раскрыть тонкую структуру феномена реформ и контрреформ, выявить двусмысленность того и другого, обнаружить этот самый Танатос, приводящий вовсе не к колебательным, а к катастрофическим результатам.

В атипичных циклах, которые выявляем мы, главный герой - эта самая двусмысленность. Все начинается с воли к переменам, с разговоров о развитии и... в это тут же встраиваются Танатос, карнавализация (смена Верха и Низа), война со своей историей и ее смыслом, активизация внутреннего "бобка". В результате крах - не упругий откат к чему-то другому, а именно крах. Точнее, катастрофа истлевания и метафизическое падение.

Никаких волн по Янову, копирующему Шлезингера, копирующего Тойнби или Шумпетера, нет и в помине. Место экстремумов занимают провалы, черные дыры. Ну, не работают в России колебательные схемы. Не работают, и все. Ни схемы Янова или Шлезингера, ни схемы Гумилева, ни схемы Тойнби. То-то и интересно, что они не работают. Циклы есть - но они не обычные, колебательные, а сингулярные (апокалиптические).

Непредвзятый взгляд на происходящее в России просто не может не столкнуться с вопиющим несоответствием всего, что случается в определенных точках нашей истории, с любой концепцией, предполагающей ритмизацию (обычную колебательность, плавное движение между двумя несингулярными экстремумами, сжатия и растяжения и так далее).

Но если в когнитивной матрице исследователя заложено задание обнаружить эти циклы любой ценой, то он их обнаруживает. Находит - вопреки очевидности - и описывает.

Политический смысл такого обнаружения, осуществляемого сейчас весьма компетентными западными специалистами, прозрачен донельзя. Говорится следующее:

"Путин - это контрреформы.

Медведев - это переход от контрреформ к реформам.

Но следом за Медведевым начнется новая фаза контрреформ. И эта фаза будет ужасна! Как же ее не допустить? Если мы не хотим, чтобы захлебнулись реформы и возобладали циклы российской истории, то, увы, есть только одна возможность это ужасное захлебывание не допустить - государственный распад.

Не распался бы СССР после Горбачева (читай - РФ после Медведева), начался бы контрреформизм. Ну, не с лицом Сталина, так с лицом Крючкова или кого-то еще.

Но СССР распался, и на новом госпространстве (в Российской Федерации) можно было длить упоительные реформы (что и сделал Ельцин). А потом Ельцин наткнулся на контрреформистское ограничение и вместо того, чтобы дозволить новый распад, сделал ставку на Путина.

Путин осуществил контрреформы.

Если Медведев не захочет после полосы своего реформизма допустить распад Российской Федерации, возобладает кошмарный контрреформистский чекизм.