Астахов, человек резкий, грубоватый, но старательный и в свои 35 лет опытный, все-таки травматология - самое близкое, что на гражданке может быть к военной медицине, в свободное время тоже завел привычку читать. Он всякий раз утыкался в один и тот же увесистый том, затрепанный, утыканный закладками и зачитанный, как библия у ревностного протестанта. По толщине и цвету корешка Огнев сразу угадал Опокина, “Хирургию военно-полевых ранений”, 1931 года. Вещь подробная, грамотная и в целом не успела устареть. Но чтение это, похоже, ничего для Астахова не проясняло, потому что всякий раз, закрывая книгу, он мрачнел, долго курил в одиночестве, что-то напряженно обдумывая.

Когда занимали пустующие хаты, Денисенко весь начсостав распределил нарочно поближе к медблоку, то есть к школе и сельсовету, но по разные стороны: “Если не ровен час накроет с воздуха, то не всех сразу”. Вот и досталась Огневу с молодыми коллегами, Астаховым и Кошкиным, небольшая покосившаяся хата, стоявшая в запущенном еще с мирного времени палисаднике. Вероятно, жил тут человек одинокий и уже немолодой, обстановка была самая бедная, а печь так нещадно дымила, что у нее остерегались закрывать трубу, чтобы не угореть.

То ли после истории у моста, то ли с самого начала, Кошкин ощутимо побаивался бомбежек. К гулу самолетов, то и дело проходивших над селом, он всегда с тревогой прислушивался. По ночам, услышав их, всякий раз просыпался, иногда даже вставал и выходил на крыльцо, вглядывался в небо, где высоко, еле видные в темноте, проплывали крылатые силуэты.

Астахов, который спал необыкновенно чутко, ворчал и ругался на приятеля:

- На черта ты мечешься, как посоленный? Спи, дурья твоя башка! Люминалу вон у Южнова спроси. Никакого покоя от тебя нет. Наши небось летят, ну чего тебе неймется…

- Ошибаешься, Игорь. Это немцы. Отбомбились и домой идут, гады. Звук другой.

- Ты их разбираешь что ли? - Астахов зевнул. - Когда выучить-то успел?

- Разбираю. Наши самолеты я еще до войны по моторам знал. Я, между прочим, чуть летчиком не стал когда-то.

- Это ты что ль? Да тебя же из кабины видать не будет.

- Вот так мне и в аэроклубе сказали, - Кошкин вздохнул. - Извини, брат, не спится. Чую будто что-то, а что - сам не пойму. И в сводках никакой ясности. “Бои на таком-то направлении…” И как хочешь это направление так и понимай. Да еще бой за какую-нибудь деревню Малые Жабки, которую не на всякой карте отыщешь!

- А на кой она тебе, ясность эта? И без нее понятно, для чего мы здесь. Ты не армией командуешь, даже не взводом. Нам с тобой не топография нужна, а топографическая анатомия.

- Да спокойнее как-то. А то будто на ощупь оперируешь. Или, скажем, знаешь, что пациенту лекарства дают, а какие - угадай.

- Ясность эта, коллеги, лет через двадцать будет, если повезет, - ответил разбуженный Огнев.

- Двадцать? - недоверчиво переспросил Астахов.

- Англичане лет пять свою статистику по раненым считали, уйму денег вгрохали.

- За Империалистическую?

- За нее. Так вот, прежде, чем решить, что больше не осилят, за пять лет обработали они все данные за 1914…

- Там этого года-то - меньше половины! - фыркнул Кошкин, но заметно было, что история про англичан и их статистику ему интересна. Как и что угодно, лишь бы не думать о сводках и самолетах.

- Вот сколько было, столько и обработали. И две выборки по пятьсот тысяч. Но только по англичанам, без доминионов, колоний, рабочих частей и прочего.

- И бросили?

- И бросили. Эти миллионы дел даже пересчитать - задача из задач.

- А они ж еще заполнены небось, как обычно… Вот, видишь, брат? А тебе ясность… - Астахов встал и накинул шинель. - Пойду покурю, весь сон ты мне перебил, салага.

Стараясь не скрипеть половицами, он вышел на крыльцо, и было слышно, как, закрывая дверь, пробормотал под нос: “Я уж забыл, как рентгеновский снимок выглядит, а ему ясность подавай…”

Следующий день никакой ясности не прибавил. Вечером после смены Астахов сидел на скамейке у школы-оперблока, в неизменном обществе Опокина, и курил с таким видом, будто только что с треском провалил тому экзамен по хирургии. Даже, наверное, на первой фразе ответа на первый вопрос.

- Непонятно что-нибудь, Игорь Васильевич? - спросил Алексей Петрович, - Так вы спрашивайте, коллега, чем смогу - помогу.

- Не люблю чувствовать себя идиотом! - отрубил Астахов, захлопнув книгу. - А сейчас я именно он, причем полный, не лучше студента. Всю жизнь шил, а сегодня вдруг - “не шей, бiсов сыне, голову оторву”! Товарищ Денисенко у нас, конечно, первого ранга, и кадровый, и лучше меня понимает, ясно, но французы ведь шили в войну, первичный еще в Империалистическую был у них. Отпечаток раны, цитологический контроль, зашили - и порядок!

- Санитарно-тактическая обстановка, Игорь Васильевич. У французов фронт был какой?

- Позиционный… - немного растерянно ответил Астахов.

- Вот именно. Кроме Приграничного сражения и “Наступления за мир” в восемнадцатом. Когда немцы пытались хотя бы вничью свести. И, обратите внимание, все, что французы строили пятнадцатый, шестнадцатый и семнадцатый годы, - для убедительности Огнев загнул три пальца, - в восемнадцатом меньше, чем за сутки… - он помолчал секунду и сложил дулю, - все развалилось в щепки! Все их госпитальные городки на десятки тысяч коек пришлось просто бросить и бежать. И лечить раненых как попало, где попало и чем попало. Цитологический контроль - его место даже не в армейских ППГ, а во фронтовых госпиталях и глубже. У нас в любой момент всех раненых может потребоваться погрузить, а когда и где разгрузят - бог весть. Пять суток выдержать после операции, чтобы точно нагноение не пошло - не норма, а удача. Да и стационар у нас на пятьдесят коек всего. Считайте, из сорока человек тридцать девять у нас на эвакуацию немедленно, иначе лопнем. Так что, еще в Финскую у нас приказом запрещено в медсанбатах шить первично. Только пневмотораксы.

- Вот прямо приказом командования?

- Хирургического, - Огнев выделил это слово и для убедительности повторил, - Хирургического командования. Разные там профессора-академики, тот же Юдин наш Сергей Сергеевич. Это в Империалистическую медицинской частью заведовали генералы от инфантерии. И “Наставления по военно-полевой хирургии” вот у вас - Алексей Петрович указал на тощую брошюрку в невзрачной серой обложке, лежавшую поверх Опокина, - их тоже не Тимошенко редактировал, а Смирнов. На секундочку, начальник военно-санитарного управления РККА. Такое командование для вас авторитет? У Юдина в “Заметках” про первичный шов почитайте. Много поучительного.

- И все равно не понимаю! Вот они, эти наставления - меньше Устава гарнизонной службы! Только что артикулов воинских со скальпелем в руках тут не хватает. То есть, профессора-академики думают, что этого достаточно, чтобы за месяц остругать до хирурга кого угодно? Хоть Кошкина, хоть его санитарку? - погасшая папироса в темных от йода пальцах Астахова описала нервный полукруг. - И как все это прикажете уложить в голове, когда и так скоро борта рассядутся? "Забудьте все, чему вас учили до сих пор", как любят говорить студентам? Но с таким подходом в хирургию? - он снова зажег папиросу и жадно затянулся. Ясно было, что такая откровенность дается Астахову нелегко. Как признаться, что ты внезапно усомнился в своих прежних знаниях и силах? А ведь не студент, врач со стажем. Но через такой Рубикон переходит рано или поздно любой гражданский хирург, попавший на военную службу.

- Вот не могу не согласиться, - вздохнул подошедший Южнов, - Я, например, с экзаменов скальпель в руках не держал. А товарищ Денисенко и насчет меня, кажется, планы строит. Понимаю, что взаимозаменяемость, но за месяц из меня не то, что хирурга, ассистента не сделать. Я ж про эти инструменты только и помню, с какой стороны браться. На обучение время нужно, а где его взять?