“Проверить пульс на шее. Проверить пульс на лучевой артерии. Стоп, на шее - только если нету на лучевых. В следующий раз учесть. Дыхание учащенное, глубокое, но в пределах нормы. Контактен, осознает окружающее”.

- Капитан! Ермольев, наш батальонный! Он из горящего танка выскочил, огонь с себя не сбил - а стрелял! Сережка из третьей машины пулемет вынес, да упал. А капитан наш - одного свалил! Я сам видел! Его сразу отправили, меня позже. Санинструктор сказал, артерия цела… СУКИ! - сержант чуть не сорвался на крик, осиплый и острый, но ему не хватило дыхания, - Мы ж до немцев не дошли! На марше пожгли, весь батальон[* Батальон на Т-38, уничтожен авиацией на марше. Как раз в эти дни и на этом участке фронта]!

И он зарыдал без слез, вздрагивая всем телом.

Раиса уколола ему морфий, а голос в голове бесстрастно комментировал: “Иммобилизация хорошая, адекватная, состояние удовлетворительное, пальцы на раненой руке чувствительны и подвижны, эвакуация в первую очередь”.

- Не мог такой человек пропасть, - продолжал тем временем раненый. Морфий подействовать еще не мог, но то ли нервное напряжение уходило в усталость, то ли сам факт оказания помощи подействовал. Голос раненого немного поблекнул, но не потерял всей живости, - Если б только до вас живым довезли! Вы же спасете? Спасете?

- Я… только на смену встала, - соврала Раиса, понимая, что она просто перекинула душевную боль раненого на кого-то еще, струсив, не умея сказать правды, - Вы с ним теперь не скоро встретитесь, тебя в хирургию, его…

- В ожоговый, понимаю, - немного успокоился сержант, - У нас лучшие врачи, я знаю. А мне теперь - надолго в тыл?

- Рентген сделать надо, - избавленная от необходимости врать, Раиса почувствовала, как легче стало говорить и отполз от горла ком, - Считай, месяца два. Но уж как повезет, точно тебе только врач в госпитале скажет. Если трещина только в кости - то меньше месяца, если сложно собирать - то три-четыре.

А бесстрастный голос в голове твердил свое: “Уже пора заканчивать следующего”.

- Спасибо, доктор, мы еще им покажем! - кто-то из санитаров помог раненому встать и повел его к палатке для ожидающих эвакуации. Раиса посмотрелати вслед, пока они не скрылись, а потом, ткнулась лбом в мачту палатки, и, зажав себе рот ладонью, тихонько завыла. Целую минуту, наверное, никакой посторонний голос в голове ее не беспокоил, а потом столь же холодно напомнил: “Четыре минуты на раненого. Нельзя так. Следующие ждут. Они ничем не хуже”.

Страх пришел не сразу, видимо, тот суровый и требовательный голос не давал ему выхода до самого конца смены. А после, за ужином, этот страх колыхнулся в груди и выплыл. “С ума сошла! Не прошло и недели - дождалась галлюцинаций. Что же дальше? Спишут?!” Перед глазами Раисы стояло белое, перекошенное кривой странной не то улыбкой, не то гримасой боли лицо водителя старой полуторки с вырванным бортом. Той самой, на которой они мучительных несколько суток отступали по степи, пока не вышли к Перекопу. Тогда она впервые после медтехникума воочию увидела потерю рассудка. Неужели еще чуть-чуть - и ее ждет то же самое?

Мучительно загрузив в себя порцию каши-размазни и запив чаем, она отправилась за советом к Огневу. Никому другому Раиса не решилась бы сейчас довериться. Тот тоже сменился, поел и стоял, глядя вдаль и разминая плечи.

- Алексей Петрович… Не знаю, как и сказать…

- Не знаете, как сказать - говорите с начала. Не можете с начала - говорите с любого места, но, по возможности, в одном направлении, - товарищ профессор, конечно, отшучивался, но по глазам и рукам было видно - подобрался, как перед прыжком.

- Мне каж… - она оборвала себя, не говорят “кажется”, нет в медицине такого понятия, - Похоже, я сошла с ума. Всерьез. С середины смены слышу в себе два голоса. Просто в голове, как сумасшедшим и полагается.

Ей хотелось спросить, что с ней теперь будет, не спишут ли ее с таким “трудовым коллективом”, но не решилась. “У плохого солдата перед атакой всегда живот болит”. Но она ведь не хочет, всеми силами не хочет, чтобы ее списывали! А сознавать, как быстро твой рассудок сдает позиции, это оглушающе страшно.

- Отвоевалась, да? Чуть нажало - и треснуло?!

- Спокойно-спокойно. Давайте подробнее. Что за голоса? Что говорят? Галлюцинации еще какие-то есть?

- Даже не знаю… как будто мой голос. Как будто надиктовывает диагноз. А галлюцинаций нету, точно нету!

- Правильный диагноз?

- Да…

- Именно голос или, скорее, второй поток мыслей, независимый?

Раиса задумалась:

- Скорее, наверное, мысли…

- А! - Огнев с облегчением вздохнул и лицо его смягчилось, - Так это никакое не сумасшествие. Это вы, Раиса Ивановна, военным врачом становитесь. Слышали такое - “руки сами делают”? Вот и с головой так бывает. Это мозг адаптируется к очень большой нагрузке. Вот если голоса чужие, грозят, заставляют делать странное, или всякое мерещится вроде черных птиц - тогда дело плохо. Но считается, что без наследственного отягощения такого практически никогда не случается. У вас в роду душевнобольных не было?

- Нет… Ну, я не слышала…

- Значит, и бояться нечего, разве что военного невроза, но он-то течет регрессивно. [*Алексей Петрович, увы, неправ. Но до термина “ПТСР” еще десятки лет. На тот момент диагностируют “военный невроз”, и считают, что протекает он сравнительно легко.] Если будет совсем тяжко - обращайтесь, назначу люминал и одно дежурство сдвинем. Обращайтесь, будет совсем тяжело - не стесняйтесь! Врачу важнее, чем кому-либо, точно понимать, когда нужно работать, а когда нужно лечь. И вот сейчас, - он глубоко вздохнул, видимо, подавляя зевок, - Пора. Через пять часов подъем.

Огнев проводил Раису взглядом, помассировал глаза. Хорошо она держится. Скажи кто в сороковом, что вот так обернется… не поверил бы. А в том, что так будет держаться - еще тогда ни малейшего сомнения не было. А второй поток мыслей - штука, конечно, странная, но - работает же… Ничего. Втянется. Будет работать. И все мы - втянемся. И справимся. И погоним. До Берлина, если не дальше.

Насчет подъема командир, при всем своем опыте, оказался неправ. Четырех часов не прошло - всех подняли. Пришел приказ, нехороший, неприятный - сниматься. И как ни старались собраться побыстрее, а затемно отойти не успели, снялись, когда уже светало. Вдали гремело и сизые рассветные облака к северу озаряли багровые отсветы. Вражеская авиация била туда, где еще держалась пехота...

Хуже нет усталому собираться. Ермолаев аж голос сорвал, пока порядок навел. Раиса за всеми этими сборами спохватилась, когда колонна уже трогалась, и успела забраться в одну из последних машин, куда погрузили оставшиеся две палатки с кольями да тюки.

На всем этом добре под самой брезентовой крышей кузова полуторки устроились они вдвоем с поварихой Анной Тимофеевной, тоже до последней минуты хлопотавшей над переездом полевой кухни. Кухню эту, второй котел, прицепили за полуторкой. В кузове Раиса как упала между тюков, так и уснула, едва только сумела вытянуть ноги. Единственное, что хорошего можно было найти в этой внезапной передислокации - возможность выспаться. По нынешним временам - вещь крайне ценная и редкая.

Сквозь сон шуршали по брезенту капли дождя и ей казалось, что это шуршат листья под окном ее комнатки в общежитии в Белых Берегах. Во сне Раиса увидела ее так ясно, как наяву не припомнила бы. За окном шумел летний дождь, трепал ветер кусты сирени, а потом где-то наверху тяжко громыхнул гром и отблеск молнии отразился в каплях на мокрых листьях.

От этого грохота Раиса и проснулась. Открыла глаза, но ничего не увидела. Было темно и душно, что-то тяжелое навалилось на ноги и грудь, не давая шевелиться и мешая дышать. Совсем рядом кто-то глухо вскрикнул и застонал.

С трудом высвободив левую руку, она попыталась сдвинуть с себя эту тяжесть, толкнула кулаком - подалось. Дышать стало легче и прорезался свет. Раиса сообразила, что лежит в кузове полуторки, полузаваленная тюками.