Сообразив, что происходит что-то совсем уж скверное, Раиса вскочила, свернула наспех плащ-палатку, закинула на плечо вещмешок и поспешила туда, где шумели - в центр деревни.

У здания сельсовета, где, должно быть, размещался штаб, царила полная неразбериха. Наискось, перегородив дорогу, стояла полуторка, в ее кузов набилось столько народу, что чуть борта не трещали. Трое бойцов, немолодых, из резервистов, пытались затолкать в кузов еще и тяжелый сейф с замком, похожим на штурвал. Командовал этой нелепой, как Раисе показалось, работой, человек лет пятидесяти, в комсоставовской гимнастерке, но без фуражки. Свет плясал, отражаясь от его лысины и маленьких круглых очков. На человека кричали, что сейф надо бросать к такой-то матери, а содержимое сжечь, что надо спасать головы, а не бумаги! Но тот стоял на своем:

- Это деньги дивизии! Вы понимаете это?! Молодой человек, я с двадцать первого года работал в государственном банке. Деньги я врагу не оставлю! Если мы их не доставим… Я не трибунала! Не трибунала боюсь!!! Я позора боюсь, ясно вам?! Не имею права! Грузи его, ребята!

С третьего раза сейф втиснули в кузов, кому-то что-то придавили, потом один из зажатых в машине людей уселся на сейф, остальные начали, охая и матерясь, устраиваться… Тут свободного места для Раисы явно не оставалось.

Во дворе сельсовета, вопреки всем требованиям светомаскировки, полыхал в яме костер, и двое командиров, старший лейтенант и второй, чьего звания Раиса не разобрала, жгли какие-то бумаги.

- Чего вам?! - сердито крикнул на нее тот, второй, отправив в огонь новую порцию бумаг. - Старший сержант! Что? Вы? Здесь? - ему слегка не хватало слов.

На попытку Раисы объяснить, что у нее предписание, и она следует в 74-ю дивизию, 19-й медсанбат, тот просто схватился за голову:

- Дивизия? Какая дивизия, дура-баба? Немцы прорвались! Куда я твое предписание дену, в пулемет заряжу?! Какой тебе начсандив? Если медсанбат снялся и уехал, так он сейчас неизвестно где. А не уехал - считай, все уже на том свете. Живо, ноги в руки и дуй отсюда! На машину давай, пока не ушла!

Только теперь Раиса начала понимать, в какую беду угодила. Едва выбравшись из одного окружения, она рисковала попасть в другое. Но там, под Уманью было у нее какое-никакое, но командование. А здесь?

- Товарищ командир! - молодого человека в фуражке она безо всякой субординации просто поймала за рукав.

Он не дал ничего ни сказать, ни спросить, просто махнул, чтобы следовала за ним. Разумеется, машина с сейфом уже ушла. По двору ходили и бегали какие-то люди, ржали испуганные лошади, немолодой боец смотрел на отвалившееся тележное колесо так, словно пытался его устыдить. Но отыскался и второй грузовик, с полностью выдранным левым бортом.

- Садитесь! - командир помог Раисе залезть в кузов и тут же взобрался следом. - Х-хоть одна машина на х-ходу, должны выбраться! В-вы кто?

- Старший сержант медслужбы Поливанова. Что случилось, товарищ…? - она опять запнулась, пытаясь рассмотреть его петлицы.

- В-военюрист. М-младший, - тот немного заикался. - Сидите здесь, сейчас снимемся и п-поедем. Получен п-приказ отходить. Немцы п-прорвались. Мне нужно т-три… свое подразделение д-догнать.

Люди сидели кучно, военюриста следующие, забравшиеся в кузов, затолкали чуть не на колени к Раисе, так что от первого рывка машины он лбом уткнулся ей в грудь и смущенно пробормотал: “Извините!” Только тут Раиса поняла, что он совсем еще молодой. Ей стало жалко, и юриста, и казначея с его сейфом, и всех остальных. Рядом сидела на каком-то чемодане девушка в форме, в новеньких хромовых сапожках. Ее все ругали за багаж, оказавшийся пишущей машинкой, и требовали его выбросить. Но девушка, машинистка штаба, твердила, что это казенное имущество и не положено.

Ехали они остаток ночи, и кажется, почти без дорог - кидало так, что люди валились друг на друга словно бревна, и хорошо, что никто не вывалился наружу.

Утром впервые остановились ненадолго, не все рискнули выйти из машины, боясь, что уедет без них. Долили воды в радиатор, и даже - о чудо! - нашлась в кузове полупустая канистра с бензином. А вот что было странно и страшно - так это полное отсутствие движения. Насколько хватало глаз - ни человека, ни машины. Чихая мотором и отчаянно дымя, но разогнавшись едва ли быстрее бегущего человека, полуторка поехала дальше, куда-то “в прежнем направлении”, и даже выбралась на дорогу. Но не прошло и часа с рассвета, как кто-то заорал “Воздух!”, и все резво попрыгали через борт. Раиса ухватила в охапку машинистку, которая рвалась бежать куда-то в степь: “Ложись, застрелят!” и утянула за собой в придорожную канаву.

Мотор самолета гудел над самой головой, заставляя вжиматься в землю, но скоро Раиса вдруг поняла, что до сих пор не было ни одного выстрела, ни одного взрыва. Она подняла голову - это был такой знакомый по фильмам и плакатам И-16! С красными звездами на крыльях! Он закладывал вираж за виражом. Наверное, летчик что-то хотел передать им, совсем как в фильме “Истребители”! Жаль, нет с ними ни одного командира-орденоносца… Едва Раиса успела додумать эту мысль, как самолет свечой ушел вверх.

А еще через час машина встала. “Сцепление сгорело!” - сказал водитель, выбрался из кабины и сел, привалившись к переднему колесу. Его тормошили, спрашивали, что можно сделать, но он только смотрел перед собой пустыми глазами и повторял безо всякого выражения, как заведенный: “Надо ждать ремлетучку. Приказ 260. Машину бросать нельзя”. На вопрос, что за приказ, водитель посмотрел удивленно и повторил сначала: “Надо ждать ремлетучку.” После того, как он добавил: “Делегата связи на мотоцикле уже отправили”, все стало окончательно ясно.

“Вот так люди сходят с ума”, - подумала Раиса. Сумасшедших она видела только пару раз, на занятиях в медтехникуме им показывали психических больных. Там была женщина, которая верила, что проглотила живую рыбку, и старик, считавший, что за ним все следят. Но таких, как этот водитель, не было… И что с теперь делать, она не знала. Только думала, что хорошо еще, что все целы, у нее же с собой всего пара перевязочных пакетов. В прошлый раз хоть санитарная сумка была...

Поняв, что с водителем ничего поделать не выходит, его оставили. Все попытки увести бедолагу от машины ничего не дали. Кто-то, не выдержав, встал и пошел по дороге, еще пара человек зашагали следом, постепенно собрались все. Ни командира не было, ни карты, ни хоть какого-то внятного указания, куда идти. Военюрист говорил, что вроде отступать приказано на Мелитополь, и что карта осталась в той машине, где сейф. Но ни машины, ни приблизительного направления даже он не мог подсказать. Люди просто шли по степи.

На второй день в их нестройную группу влилось еще человек пять, более-менее организованных и при оружии. Определились с направлением, вышли на дорогу, но вскоре их развернули бог знает откуда выскочившие бойцы на мотоцикле - разведка: “Уходите! В десяти километрах немцы!”

Таким манером дошли до самого моря и кому-то пришла спасительная мысль - двигаться вдоль берега, так, мол, точно не собьемся с пути/ Без дороги идти стало совсем тяжко. После нескольких пасмурных дней выкатилось на небо злое степное солнце, палило жестоко, как в июльский полдень. Степь лежала вокруг сухая, безжизненная. Над идущими висело душное облако пыли. “Небось, нас с воздуха за семь верст видать”, - вздохнул шагавший рядом с Раисой сержант-связист, вторые сутки упрямо тащивший с собой оба телефонных аппарата. Она промолчала. Уже и страшно не было, настолько душила пыль и мучила жажда. Воды оставалось пол-фляги и ее приходилось беречь, продукты кончились. По не успевшему сойти крымскому загару солнце все равно прошлось не жалея, а пыльный колючий ветер, казалось, обдирал щеки наждаком, все лицо горело. Что толку, накроют их вражеские самолеты или нет, все равно в степи негде спрятаться. Запоздало подумала, что наверное, свой-то летчик предупредить хотел, что с пути сбились. Ему же сверху все видно.