— Присаживайся в моё кресло, — всё тем же благодушным голосом пригласил её опекун.

— Я что с перепуга перенеслась в другую реальность⁈ — озадаченно прокомментировала Кэссиди. И это не было ни шуткой, ни самоиронией. Её и на самом деле очень интересовал ответ на вопрос.

Однако в предложенное ей кресло она всё же села.

Чудеса продолжались…

Слегка наклонившийся над ней вежливый двойник её опекуна, тем временем, несколько раз щелкнув мышей по экрану, отыскал папку «Конфиденциально».

Ввёл пароль и, указав глазами на содержимое папки, сообщил:

— Здесь, всё, что тебе нужно знать о визуально-сенситивных эмпатах.

И Кэссиди поняла: всё! Чудеса закончились. Началось — опять двадцать пять.

И она почти угадала.

Почти заключалось в том, что в этот раз, к её облегчению, опекун не стал ей ни что-либо запрещать, ни принимать за неё решения.

— Информации много, — между тем продолжал мужчина, — а времени на ознакомление с ней — не особо, поэтому начни чтение со статистических данных, — указал он курсором мыши на документ. — Кэсси, мне жаль, — слегка дрогнувшим голосом вдруг сказал он, накрыв при этом её руку своей ладонью, — но быть сильным визуально-сенситивным эмпатом — это не дар, а проклятие! Что же касается твоего случая… В общем, сама прочитаешь. Сама сделаешь выводы. Я оставлю тебя одну, чтобы не смущать своим присутствием. Закончишь чтение, набёрешь меня на мобильный. И как решишь, так и поступим.

На последних словах Александр вздохнул. Затем выпрямился в полный рост, засунул руки в карманы, после чего больше не сказав ни слова, пешим ходом стремительно покинул собственный кабинет.

Проводив взглядом исчезнувшую за дверью фигуру опекуна, Кэссиди углубилась в чтение предоставленных ей секретных архивов.

Секретными эти документы считались потому, что в них рассказывалось не просто о сенситивных эмпатах и их возможностях, а об исследованиях и экспериментах, которые на них ставили, чтобы попытаться стабилизировать их дар и сделать его более управляемым.

Изучив показавшиеся ей наиболее интересными и важными документы, Кэссиди поняла для себя, что к сенситивным — относились не все эмпаты, а только те, которые могли улавливать запечатленные в неживых материальных объектах эфирно-модулированные электростатические колебания чувств и мысли живых существ.

При этом, в зависимости от типа считываемой информации — это могли быть только чувства, либо чувства и способность слышать, либо чувства и способность видеть — эмпаты подразделились на просто сенситивных, акустико-сенситивных и визуально-сенситивных.

Согласно всё тем же исследованиям, феномен подобного сенситивного считывания был в чем-то родственен принципу остаточного магнетизма. Воздействие на эмпата — в чём-то сродни воздействию напряжению электрического тока на электроприбор. И, наконец, эфирно-модулированные электростатические колебания чувств и эмоций живых существ, как и любой другой вид энергии, подчинялись закону сохранения энергии.

В связи с чем, с одной стороны, чем более мощным был выплеск эмоций и чувств, тем более заметный они оставляли след. И чем свежее был след, тем более осязаемым он был. С другой стороны, чем более чувствителен эмпат, тем сильнее на него воздействие.

Вот только в отличие от современных электроприборов, которые изначально и проектируют и изготавливают с таким расчетом, чтобы они не перегорели под напряжением, восприятие эмпата — ничем не защищено.

И чем сильнее эмпат, тем более сложной, а подчас и невыполнимой, является задача — контроля дара и защиты от короткого замыкания, в лучшем случае, в худшем — от полного выгорания. И если, короткое замыкание — приводило к нарушениям психики или патологиям нервной системы, то полное выгорание — однозначно означало либо безумие, либо смерть.

И, к сожалению, статистика была такова, что ни один эмпат, даже самый опытный в построении ментальных щитов и осторожный, не был застрахован от короткого замыкания.

И написано это было не об эмпатах, чей дар был запечатан при рождении, а потом распечатан, а вообще, в целом, о сильных эмпатах.

Что же касается, эмпатов, чей дар был запечатан при рождении, а потом распечатан, то по ним вердикт был однозначный — если уже запечатали, то ни в коем случае, не распечатывать. Точка.

Либо же, согласно всё тем же исследованиям и собранным на основании них статистическим данным, в лучшем случае, прежде чем её психика и нервная система окончательно и бесповоротно истощатся, у неё будет приблизительно пять лет относительно нормальной жизни.

Затем ещё лет пять, от силы десять — полубезумной жизни, если, конечно, она не умрёт раньше, оказавшись недостаточно сильной духом и телом, чтобы пережить агонию Агейра Вегарда и его сына.

— Нечего сказать, обнадеживающие перспективы! — иронично пробормотала Кэссиди, закончив с изучением статистических данных. — Иначе говоря, — с тяжелым вздохом признала она, — Каролинг был прав. Сильный дар сенситивной эмпатии — это не дар, а проклятие.

И всё же возможности, которые открывал перед ней её проклятый дар, были слишком велики, а перспективы — значительны, чтобы она могла позволить себе испугаться последствий.

Да, риск был очень серьёзным. И родители, наверняка, не обрадуются её решению. Однако другого способа узнать, что чувствовали и видели Агейра Вегард и его сын перед смертью — не было. А значит, она не может смалодушничать и изменить своё решение. Только не тогда, когда на кону жизнь её родителей и Ричи. Иначе она никогда себе этого не простит. Чувство вины изведет её. И она всё равно, в конце концов, сойдёт с ума. Ну и зачем ей тогда такая жизнь?

Глава 17

Кий бесшумно двинулся между пальцами Александра, когда тот наклонился, чтобы ударить, направляя его острие на биток[1] под номером «двенадцать», нацелившись загнать в лузу одновременно шар под номером «пять» и «семь», а если повезет, то ещё и шар, на котором красовалась циферка «одиннадцать».

Вайлд, который на данный момент как раз и вёл в счёте именно на три шара, оценил расположение шаров на столе и, догадавшись об амбициозном замысле патрона, затаил дыхание и как загипнотизированный, уставился на биток, искренне желая, чтобы тот не оправдал возложенных на него его боссом надежд…

Будучи давно и довольно близко знакомым со своим соперником по игре, тролль знал, что игра в бильярд для его друга и босса являлась чем-то сродни медитации. И что, по большому счёту ему другу и боссу было плевать — выиграет он или проиграет. Главное для него было то, что оценка расположения шаров на столе и расчёт траектории их направления каким-то образом упорядочивали его мысли и помогали принимать, если не верные, то, по крайней мере, хорошо взвешенные и обдуманные решения.

И, судя по отсутствующему взгляду, конкретно в эту игру его друг и босс был намного более далёк от бильярда, чем обычно…

Тем обиднее, полагал Вайлд, было проиграть, если сам он в это же время вкладывал в игру и душу, и сердце и ум, и всё своё внимание.

И потому, будь он на месте богов игры в бильярд, он бы обиделся и обязательно помог бы выиграть эту партию тому, кто жил и дышал игрой, а не тому, кто эту чудесную, совершенно замечательную высокоинтеллектуальную игру использовал, как вспомогательный инструмент.

— Я это к тому, — с намеренно провокационным ультиматумом обратился он к богам, — что, если вы и, в самом деле, существуете и если вы — справедливы, то вы просто обязаны помочь мне выиграть! Иначе же это будет означать, что вам настолько же плевать на игру, насколько и этому не верящему в ваше существование еретику!

О да, не святым Вайлдом руководили зависть, тщеславие и жажда победы!

И всё же он был прав.

Александр совершенно не следил за игрой. Он даже не знал выигрывает он или проигрывает, настолько глубоко он погрузился в раздумья.

А подумать ему было о чём: он в очередной раз прокрутил в своем воображении десятки сценариев будущего, и в каждом из них его подопечной угрожала, если не одна смертельная опасность, то другая.